Чтение онлайн

— Так в чем же дело?

— В том, что употребление хлороформа может привести к смерти, — настойчиво заявил Холмс.

— Увлекаться анестетиками крайне глупо, но едва ли мы сможем помочь мистеру Герни. Если больной привык засыпать с помощью хлороформа, то с этой опасной привычкой он, скорее всего, уже не расстанется.

— Именно так. Насколько я помню, вдохнув или проглотив свыше двух жидкостных унций, человек может перейти в мир иной. Грань между допустимой и смертельной дозой чрезвычайно тонка, как и между жизнью и смертью. Хлороформ представляет собой серьезнейшую угрозу в руках того, кто не имеет медицинского образования. — Холмс откинулся на спинку кресла. Кажется, я начинал понимать, чего он от меня хочет. — Если, Ватсон, вам скажут, что из чьей-то спальни доносится сильный запах хлороформа, вы, думаю, пойдете выяснять причину — как в случае, когда из жилой комнаты тянет газом или дымом. {13}

— Допустим. Но кто мне это сообщит?

— Служащий гостиницы, с которым я заранее переговорю. Не сомневайтесь: он не захочет, чтобы наутро постояльца нашли в номере мертвым. Управляющий ведь не владелец отеля, а наемный работник, и после столь трагического происшествия его непременно уволят. Ближайшим вечером мистер Герни наверняка будет лежать в забытьи под действием паров хлороформа. На несколько часов он станет вашим пациентом, для правдоподобия. А я составлю вам компанию и изучу обстановку.

Признаюсь, я начинал испытывать любопытство и предложение Холмса уже не слишком меня пугало. Каждый врач обязан запрещать больному самостоятельно принимать анестетики, как бы сильно того ни мучила невралгия. Подобные эксперименты могут привести к зависимости, от которой крайне трудно избавиться. Затея моего друга по-прежнему представлялась мне рискованной, но таким образом я получил бы шанс объяснить Герни, что нельзя неосмотрительно увлекаться обезболивающими. Возможно, я убедил бы его лечиться правильно. К этому меня обязывала клятва Гиппократа. Кроме того, намерение Холмса просто осмотреть помещение казалось относительно невинным и имело мало общего с ночным ограблением.

Итак, следующим вечером, едва минуло одиннадцать, мой друг подошел к стойке управляющего и с тревогой сообщил ему, что в коридоре, возле комнаты Герни, сильно пахнет хлороформом. Холмс высказал свои опасения относительно последствий интоксикации и упомянул об опытном враче, приехавшем вместе с ним. Видимо, ресторатор-итальянец, которому хозяева поручили управление гостиницей, не был круглым дураком и сразу понял, что постоялец, вероятно, самовольно принял наркотическое средство. Через пять минут мы втроем стояли у номера, и меня, можно сказать, уговорили войти туда, чтобы по силе тошнотворно-сладковатого запаха определить, является ли концентрация вещества в воздухе опасной для жизни человека.

Управляющий осторожно постучал в дверь. Прежде чем поднять тревогу, Холмс убедился в том, что Герни, отужинав, направился к себе. Теперь этот джентльмен пребывал в объятиях Морфея. Конечно, вряд ли он находился в столь же глубоком забытьи, как пациент, которому сделали хирургическую операцию, но маловероятно, что мы потревожим его сон в ближайшие два часа. Как и следовало ожидать, на стук никто не ответил. Холмс и я многозначительно посмотрели на управляющего, худощавого, изможденного миланца, словно намекая, что, если случится непоправимое, ему придется за это отвечать. Теперь бедняга и вовсе стал похож на унылую хищную птицу. Жестом отстранив нас, он просунул в скважину свой ключ и отомкнул замок. Мы оказались на пороге гостиной. По правде говоря, то, что я ощутил, скорее напоминало запах операционного театра, нежели одного хлороформа. В темноте мы не могли ничего рассмотреть. Но, как, наверное, известно многим из моих читателей, Брайтон стал одним из первых городов Великобритании, получивших электрическое освещение в соответствии с законом 1882 года. Поэтому управляющему стоило лишь щелкнуть выключателем, и в комнате зажегся яркий свет. Мы увидели пару кресел, стол с двумя стульями и бюро. Гостиная сообщалась с маленьким холлом. Дверь, ведущая туда, была прикрыта, но не заперта. Дальше находились спальня и ванная.

Сделав несколько шагов вперед, мы почувствовали отчетливый и сильный запах хлороформа. Я испугался, что не застану Герни в живых. Приняв такую дозу обезболивающего, он, скорее всего, погрузился в сон, не успев выключить лампу. Несмотря на худшие предположения, меня потрясло гротескное зрелище, которое нам открылось. Электрическая люстра в самом деле ярко горела. Мужчина в ночной сорочке полулежал в кровати, прислонившись к ее спинке. Тело его обмякло, лицо почти полностью покрывала маска. Очевидно, Герни имел обыкновение пропитывать ее в хлороформе, а затем, улегшись в постель, прикладывать к носу и рту. Он поступал в высшей степени неразумно и опасно, поскольку не мог контролировать количество вдыхаемого вещества. Я бы не удивился, если бы не сегодня завтра газеты сообщили о «трагической смерти ипохондрика».

Первым делом я снял с больного маску. Он даже не пошевелился, и я стал молиться, чтобы его удалось спасти. Герни оказался человеком лет сорока, высоким, ширококостным и сухощавым. Щеки и лоб покрывала смертельная бледность, голубые глаза были приоткрыты, хотя, уверен, он ничего не видел. Кончики усов висели вниз, а волосы, расчесанные на пробор, походили на солому. Я взял спящего за запястье. К моему облегчению, его пульс был достаточно ровный и уверенный. Как нередко случается, привыкание ослабило воздействие наркотика на организм.

Тем временем Холмс распахнул окно, и в комнату ворвался свежий воздух. Я повернулся к управляющему, который словно завис над постелью постояльца. Лукавить не пришлось. То, что я сказал, было сущей правдой:

— Мне лучше остаться с этим джентльменом на час или два. Хлороформ сейчас не представляет для него смертельной опасности. При открытых окнах пары постепенно выветрятся и действие их ослабнет. Но иногда в подобных ситуациях у больных возникает рвота. Когда это происходит во время глубокого сна и человек не пробуждается, он может умереть от удушья.

Я не стал говорить, что такое бывает весьма нечасто. Ведь уйти я сейчас не мог, даже если бы захотел: в случае маловероятного, но возможного летального исхода у меня возникли бы серьезные неприятности при расследовании причин смерти.

— Но мы сможем обойтись без кареты «скорой помощи» или врача из больницы? И полицию вы не вызовете? — В голосе итальянца все еще сквозило сомнение.

— В этом нет необходимости. За джентльменом нужно просто понаблюдать некоторое время.

На лице управляющего выразилась безграничная благодарность. Казалось, сейчас он схватит мою руку и поцелует ее. Разумеется, его страшила огласка. Вызов бригады врачей, не говоря уж о полиции, повредил бы репутации столь солидной гостиницы. Мы же с Холмсом произвели на миланца впечатление надежных людей, которые не станут рассказывать о случившемся на улицах Брайтона.

— У мистера Холмса есть кое-какой медицинский опыт, — сказал я умиротворяющим тоном. — Если мне придется ненадолго отлучиться, он меня заменит.

Я умолчал о том, что мой друг в основном практиковался на тех, кому помощь эскулапа уже не требуется. Да и сам управляющий, тощий, долговязый, сутулый, одетый во все черное, походил на гробовщика. Как бы то ни было, он рассыпался в благодарностях и, пообещав явиться по первому зову, удалился. Холмс закрыл за ним дверь.

— Браво, Ватсон! Превосходно сыграно!

Я взглянул на Герни: он бы наверняка не проснулся, даже начни я стрелять в потолок из револьвера.

— Уверяю вас, Холмс, мне не пришлось кривить душой. Пульс больного немного повышен. При ста сорока и более ударах в минуту человек, находящийся под действием хлороформа, может умереть. Если сердцебиение начнет учащаться, я действительно должен буду позвать на помощь. Но пока причин для особых волнений нет: мистер Герни принял снотворную дозу, и, похоже, он не из тех пожирателей наркотика, которые становятся самоубийцами.