Чтение онлайн

— Как сегодня сообщила нам миссис Крисп, задолго до девяти двадцати, не говоря уж о половине десятого, ключ от часовни был положен в ящик стола. Гардинер не мог воспользоваться им.

— Значит, он не запирал дверь!

— По свидетельству мистера и миссис Крисп, утром она была закрыта. Вы говорили под присягой, что проследили за Гардинером, который шел в Альма-коттедж. Роуз Харсент удалилась раньше, и больше вы ее не видели, а Гардинер, опять же согласно вашим показаниям, к двери Провиденс-хауса не приближался. Как вы сказали на суде, «он прошагал мимо, прямиком к себе домой».

— Но…

— Я еще не закончил, Скиннер. Возможно, в полночь Гардинер проник в жилище мистера и миссис Крисп, обыскал стол, вскрыл запертый ящик и, завладев ключом, вернулся к часовне, чтобы ее закрыть? Или Роуз Харсент поднялась среди ночи с той же целью? К утру, когда миссис Крисп собралась с проверкой в молельный зал, следы взлома чудесным образом исчезли. Допустим. Только зачем Гардинер и девушка затевали кражу, если не подозревали слежки? В любом случае они, скорее, решили бы запереть дверь часовни рано утром.

— Должно быть…

— Не трудитесь объяснять мне, что должно, а чего не должно быть, Скиннер. Умей вы лгать искуснее, вы бы сочинили историю, как Гардинер догнал Роуз и передал ей ключи, прежде чем она вошла в Провиденс-хаус. Если предположить, что в ваших показаниях есть хоть слово правды, то Гардинер не вспомнил о незапертой двери. Однако известно, что утром мистер и миссис Крисп обнаружили нечто обратное. Забеспокойся обвиняемый о ключе, он поспешил бы за ним к Роуз Харсент и вернулся к часовне. Но этого из ваших показаний не следует. Я сожалею лишь о том, что намеренное лжесвидетельство больше не карается публичной поркой.

Это был блестяще проведенный перекрестный допрос. Холмс ухватил наглецов за горло так ловко, как в суде мог бы сделать, пожалуй, один сэр Эдвард Маршалл Холл. Скиннер и Райт, ожидавшие от встречи с лондонским детективом лишь повторения тех вопросов, которые им задавали прежде, угрюмо молчали, не в силах выдавить ни слова. Но Холмс еще не закончил свою речь:

— Прежде чем вы избавите меня от своего присутствия, я преподам вам небольшой урок астрономии. Лунная орбита не столь легко предсказуема, как траектория движения Земли вокруг Солнца, время восхода и заката которого довольно просто вычислить. Осенью луна изо дня в день всходит примерно в один и тот же час. В полнолуние перед днем осеннего равноденствия она поднимается сразу после сумерек, и становится так светло, что крестьянам впору продолжать уборку полей до глубокой ночи. Это так называемая урожайная луна, а в октябре, после дня осеннего равноденствия, бывает луна охотничья. К несчастью для вас, весной время восхода ночного светила каждые сутки изменяется очень значительно: чаще всего минут на пятьдесят, а иной раз на целый час и более. Если в субботу, когда вы промышляли крольчатиной, луна встала в половине восьмого, то во вторник она никак не могла подняться раньше десяти. Пусть те события, о которых вы рассказали под присягой на суде, не были вымыслом, однако все равно в девять часов двадцать минут вы не увидели бы, кто прошел по тропе за оградой, — произнес Холмс, в упор глядя на опустивших голову Скиннера и Райта. — Теперь очевидно, что каждое слово ваших показаний — нить в паутине лжи, которую вы сплели, стремясь защитить себя. Сперва вы начали распускать слухи по злобе: вам хотелось испортить репутацию молодой женщины и сломать жизнь того, кого вы презрительно звали Святошей Уилли. Потом Роуз Харсент погибла, и вы не отважились признаться в клевете.

Честь Уильяма Гардинера была восстановлена. Холмсу удалось загнать в угол двух лгунов, которые теперь стояли перед ним по стойке «смирно». Прежде чем Эли Нанн вывел их из часовни, мой друг добавил:

— Еще раз повторите в суде прежние показания — и тут же вам станет ясно, что вы плывете по морю в решете. Я лично обнародую письменный отчет о ходе сегодняшнего допроса, а инспектор Лестрейд выступит моим свидетелем. Мы добьемся того, что вам будет предъявлено обвинение в преднамеренном лжесвидетельстве, и вас приговорят к семи годам тюремного заключения. Подумайте об этом.

Когда негодяев увели, в зале повисла тишина. Даже Лестрейд и Эрнест Уайлд замерли в благоговейном страхе. Наконец адвокат обратился к инспектору:

— Я не могу знать, мистер Лестрейд, как вы преподнесете результаты расследования генеральному стряпчему, но должен сказать следующее: если страстотерпца Гардинера решат судить в третий раз после всего, что мы здесь слышали, то тем двоим уже не дадут выступить на стороне обвинения. Однако я намерен вызвать их в суд в качестве предубежденных свидетелей и буду разговаривать с ними так же, как мистер Холмс.

Лестрейд поднялся и собрал в кучу свои бумаги. Его сердитая бульдожья физиономия смягчилась, он почти улыбался.

— В подобных вопросах, мистер Уайлд, я ничего не решаю. Я могу лишь давать рекомендации. Как бы то ни было, после сегодняшнего расследования вряд ли придется вызывать кого-либо в суд по этому делу.

При всех недостатках Лестрейда как детектива он был человеком чести. Сдержав данное Холмсу слово, он доложил о результатах независимого следственного эксперимента комиссару столичной полиции, а тот передал сведения генеральному прокурору. Наш друг из Скотленд-Ярда не придавал большого значения провинциальным предрассудкам, из-за которых Уильям Гардинер оказался так близок к виселице и безымянной могиле у тюремной стены. Моя же роль заключалась в том, чтобы рассказать миру, какой вклад в расследование нашумевшего преступления в Пизенхолле сделал Шерлок Холмс.

Через день-другой стало известно, что с Гардинера сняли обвинение в убийстве Роуз Харсент и третьего заседания суда не будет. Тем не менее общественное мнение уже вынесло приговор ему самому и его семье. Супругам пришлось оставить Альма-коттедж и переехать вместе с детьми в Лондон, где их будущее затерялось в лабиринте двадцати тысяч улиц.

Вечером январского дня, когда было объявлено о прекращении дела в Пизенхолле, Холмс стоял у окна нашей гостиной и любовался снегопадом, застилавшим Бейкер-стрит мягкой пеленой. В желтом свете только что зажженных фонарей медленно кружились крупные хлопья, падавшие с прокопченного неба.

— Fiat justitia, ruat caelum, — задумчиво проговорил Холмс, опуская бархатную занавеску и поворачиваясь к огню, {12} — пусть обрушатся небеса, но восторжествует правосудие. Кажется, небо сегодня в самом деле решило упасть на землю, и это довольно красиво, а справедливость в отношении Уильяма Гардинера наконец-то восстановлена.

Расположившись в кресле, мой друг стал набивать трубку крепким табаком. Он хранился в персидской туфле, оставшейся со времен давно позабытого приключения.

— Признайтесь, — сказал я, — вы когда-нибудь верили в виновность Гардинера? Говоря Лестрейду, что с готовностью признаете это при достаточных основаниях, вы немного лукавили?

Устремив взгляд на поленья, потрескивающие в камине, Холмс вздохнул:

— Видите ли, Ватсон, я сразу же понял, что мне не стоит примерять на себя роль адвоката, поскольку Лестрейд, как и судья, встал бы тогда на сторону прокурора. С самого начала было ясно: слухи, распространяемые о бедном малом Райтом и Скиннером, лживы. Они слишком очевидно грешили против здравого смысла и законов дедукции. Достоверность слов Гардинера и его жены не имела тут большого значения. Уделив этому столько внимания, я лишь совершил своего рода отвлекающий маневр. И ошибка Эрнеста Уайлда заключалась именно в том, что он в свое время сделал большую ставку на правдивость показаний своего подзащитного.

— Но в суде ему на это не указали…

Холмс махнул рукой, отметая мое соображение, как если бы разгонял табачный дым:

— Именно из-за его просчета Гардинера признали виновным одиннадцать присяжных из двенадцати. Я же действовал, исходя из очевидной нелепости рассказа двух клеветников. Таким людям редко удается лгать без единого промаха — на это мистеру Уайлду и следовало опереться. Он хороший адвокат, и мы наверняка еще услышим о нем, но вторым сэром Эдвардом Маршаллом Холлом ему не стать. Уайлду даже не пришло в голову, что часовня осталась бы незапертой, если бы Гардинер покинул ее последним. Не спросил он и о том, как Скиннер и Райт в кромешной темноте разглядели людей, которые шли по тропинке под оградой, да еще и в стороне от нее.