Чтение онлайн

Скончался Папа Адриан и случилось то, о чём мы уже сообщали выше [259] . Затем, когда кардиналы приступили к выбору и большая часть их, будучи согласной на избрание Руоланда, канцлера предыдущего Папы, желала облачить его в плащ, то он упорно отклонил их, признав себя недостойным этой чести и обязанности. Когда такое услышали те, кто был благосклонно расположен к империи, то они выбрали кардинала Октавиана, одного благородного мужа, назвав его, после облачения в плащ по римскому обычаю, Виктором, и усадив под радостные крики на престол святого Петра; вскоре, 7 октября, он принял в Риме рукоположение [260] . В противовес этому, некоторые кардиналы собравшиеся на девятый день [261] после того выбора в крепости Цистема [262] , вторично выбрали [из пристрастия к сикулам и тем, которые стремились посеять раздор между империей и священством] [263] снова-таки вышеупомянутого Руоланда, там же облачили его, устроив ему рукоположение и назвав его Александром. Поэтому для устранения этого раскола святой церкви, император, занятый ещё осадой Милана, вызвал всех епископов и князей как со всей Германии, так и из Ломбардии, Тусции, Венгрии и Франции на восемь дней после Епифании (13 января) на имперский сейм и всеобщий церковный собор в Папии, и отправил епископов из Праги, Вердена и Мантуи, чтобы вызвать на суд церкви как избранных, так и избирателей. В соответствии с этим, Октавиан, также названный Виктором, почтительно предстал со своими приверженцами перед имперским сеймом и церковным собором.

A {27} Руоланд же, также звавшийся Александром, отказался явиться по посланию императора. И поэтому все епископы, присутствовавшие на этом церковном соборе, объявили Руоланда вне закона, признав Папой Октавиана. То же самое случилось на имперском сейме и синоде, которые император провёл в Кремоне в воскресный день перед Вознесением [264] . Тот, кто хотел бы узнать подробнее о ходе этих событий, может найти это в послании Папы Виктора, отправленном им кёльнскому архиепископу. Он написал там следующее:

"Мы несомненно считаем, дорогой брат, что твоя мудрость желает поздравить нас с нашим повышением в Господе и ты усерднейшим образом стараешься узнать, как это произошло. Поэтому мы хотим уведомить об этом тебя, которого мы любили до сих пор и собираемся любить впредь с ещё большим почтением. Когда наш господин и отец, блаженной памяти, Папа Адриан разделил участь всего земного, более мудрая часть наших братьев, епископов, пресвитеров, диаконов, кардиналов и всего римского духовенства, по просьбе всего римского народа и с одобрения почти всего сената и главных лиц, баронов, дворян, живущих как вне так и внутри города, постановили избрать нас на руководство апостольским господством и возвести на престол святого Петра, что, в чем мы никоим образом не сомневаемся, и свершилось не нашей заслугой, но божественным промыслом. Хотя на нас наседают полчища врагов, мы же имеем веру в Господа Иисуса, забота которого по попечению своего приверженца не приводит к стыду [265] , что всё это свершается по велению его милосердия, поскольку отделены уже зёрна от плевел, агнцы от козлов, хорошая рыба от плохой, и таким образом из его царства в одну кучу выброшено много нечестивого. Твоей мудрости, любимый брат, достоверно известно, что за раздор вспыхнул между церковью и императорской властью, между империей и священством; однако на его разрешение мы питаем надежду, укрепляясь Тем, кто обеспечивает благо всех тех, которые в него верят. Господь наш свидетель, что в надежде на это мы переложили это бремя преимущественно на себя. Поэтому мы Господом увещеваем тебя, дорогой брат, что ты вместе с нами будешь неустанно взывать к виновнику всех дел и укажешь нашему возлюбленному сыну, прославленному римскому императору Фридриху, на то, что мы с его благой помощью одолеем всех врагов Христа и раскольников".

Подобным образом об этом деле написал Руоланд, также именем Александр, назвав раскольниками Виктора и его сторонников.

Поэтому император и те, которые состояли в Римской империи, считали Виктора за католическим Папой. Однако властители и народы других стран почитали за апостольского господина Александра, то ли из ненависти к императору, то ли ради справедливости.

A {28} В том же году скончался патриарх [266] Аквилейский [267] , преемником которого был избран благородный юноша именем Уодальрик, родственник императора. Прибыв в Кремону ко двору, он [268] был пожалован императором регалиями, и, дав обещание быть послушным Папе Виктору, сразу же отправился к нему; однако затем он, сказавшись больным, пройдя на судне по Паду [269] , спустился, оставив без внимания Папу, который в то время пребывал в Регии. Император же отправил с ним своего посланника [270] , а также герцога Генриха из Каринтии. По пути в Аквилею они расстались, и патриарх поехал с посланником императора через болота в направлении на Тарвизий [271] . А герцог продолжал начатую поездку, и в то время как все его спутники остались на сильном корабле, один поплыл на барке с четырьмя венецианскими моряками. Когда он должен был проходить мимо речного устья, там, где река Талиамент [272] впадает в море и, встречая стремительное течение реки, вздымаются волны морского прибоя, светлейший герцог вместе с судёнышком был проглочен морем, найдя свою смерть. О прискорбное несчастье! того, кого, недавно посланного в Грецию, столько раз хранили далекие моря, погубила у себя дома река его родины; тот, кого с детства приближённые никогда не оставляли одним, встретил смерть на роковой барке вдали от своих спутников. Девять дней носило герцога по воде, на десятый он был найден венецианцами и похоронен в городе именем Каберлоге [273] , однако затем деньгами и уговорами был выкуплен графом Аквилейским [274] , вознесён над Аквилеей в стоящий на горе монастырь Розац [275] и погребён в могиле своего отца. Скорбели по нему вся страна и весь императорский двор.

Между тем миланцы, исчерпав уже все силы, решили покориться на самом деле. В городе все враждовали друг с другом: священник с монахом, монах со священником, старец с юношей, простой народ со знатью, так как они хотели сдать город императору. Все остальные короли земли также содрогнулись перед именем непобедимого императора, и те, которые всегда обычно пылали враждебностью друг к другу, теперь заключили обоюдный мир и объединились против их господина, римского императора, по убеждению, а не по борьбе, благодаря коварству, а не вооружённым силам; это зашло так далеко, что в том же году в одном месте встретились посланцы от пяти королей, чтобы заключить такой союз. Греки заключили перемирие с венграми на пять лет. Тот же греческий царь [276] написал также монархам Турции, Вавилонии, Персии и Комании [277] , сообщив им, что римский император, покончив с Миланом, собирается завоевать его и их страны. Того же опасались короли Испании, Барселоны [278] , Франции и Англии. Потому что так написал им Руоланд и его кардиналы, дабы вызвать ненависть к императору.

Милан был захвачен и разрушен. Необходимо кратко рассказать о том, как это случилось. Когда [279] зимой дороги стали непроезжими и миланцы должны были уже сильно ограничивать себя, они пытались хитрыми предложениями уповать на благородство князей, чтобы каким-нибудь способом внушить им, будто бы все уже достигнуто, а самим, тем временем, объединёнными усилиями получить припасы из Бриксии и Плацентии. Однако они ничего не добились, потеряв как решимость, так и силу. По прошествии долгого времени и после многочисленных козней, принуждённые сильным голодом и лишениями, они, после того как им был установлен крайний срок на среду первой недели Великого поста (21 февраля), выдвинули наконец два предложения: сдаваться без всяких условий или добиться пощады посредством договора. Договор был такой: они должны были засыпать все рвы, снести стены и все башни, выдать триста заложников, которых выберет император, и те должны будут три года содержаться в плену; кроме того, принять ту власть, которую поставит император, будь она немецкой или лангобардской; отказаться от всех регалий, выплатить деньги, построить за свой счёт императору дворец, там где он захочет, будь то внутри или вне города, и такой большой, как он пожелает; никогда в будущем не сооружать без разрешения императора ни рвов, ни стен, не вступать в союз или сговор ни с каким городом или народом, выслать из города три тысячи человек и содержать императора со своим войском в городе столько, сколько он захочет. Когда по этому вопросу держали совет, большая часть князей, во главе с кёльнским епископом, голосовала против принятия условий, так как при условии полной победы, император может мстить или миловать по своему усмотрению. Некоторые говорили, что и то, и другое почётно для империи. Напротив, большая часть, главой которых был граф из Бландрате, советовала принять договор [280] , отчасти потому, что видно, как миланцы с величайшим усердием соглашаются на это, отчасти потому, что если они не смогут выполнить его, то император меньше погрешил бы относительно милосердия, вынужденный жестоко покарать их за неисполнение договора. В конце концов все, также и несогласные, одобрили договор. Поскольку вполне могло случиться так, что он не будет исполняться, то ни одна дорога для доставки провизии не должна быть свободна, до тех пор пока договор не будет выполнен полностью или большей частью. Когда прошло много дней с расторжения клятвы, которой миланцы были связаны с жителями Бриксии и Плацентии, они теперь осознали тяжесть договора и, обдумав результат, предпочли одурманенные, не принимая договора, покориться, полагаясь только на защиту милосердия. Таким образом, в первый день месяца марта консулы миланцев с другими знатными людьми числом около двадцати появились, стоя на коленях, с обнажёнными мечами на шее, перед всем двором, безо всякого коварства, которым они ввели в заблуждение при первом подчинении императору, без всяких условий предали себя и свой город с имуществом и людьми их господину, императору, и за себя, и за всех остальных миланцев дали предписанную им клятву. В свою очередь, в следующее воскресение (4 марта), когда очень кстати было пропето: "Помню о твоей доброте, О, Господи!" [281] пришли более чем триста отборных миланских рыцарей с выбранными консулами, пали на колени пред сидящем на своём троне господином императором, умоляя прекрасной, равно как и жалобной речью только о его сострадании, вручив ключи от города и от всех ворот, а также части главных знамён, которых было числом тридцать шесть, и дали ту же самую клятву, что и консулы. После этого во вторник пришёл народ с карроцием [282] , который у нас называется штандарт, и остальным числом рыцарей, передав знамёна всех городских кварталов числом сто или немного больше. Поочерёдно они двигались к Нео-Лаудуму — жители из трёх привратных районов следовали перед повозкой [283] , остальная толпа следовала за ними — до дворца императора. Как только он, сидящий высоко на своём троне, был замечен ими, музыканты, стоявшие на повозке, сильнее затрубили в медные трубы, будто бы устроив торжественные похороны своей гордости, которая теперь умерла и здесь должна была быть предана земле. Когда звук затих, трубы были поданы императору. За ними по одному, признавая себя виновными, подошли главы городских кварталов, передав поочерёдно свои знамёна от первого до последнего.

Кроме того, стояла повозка, отделанная несколькими слоями дубовых брусьев, достаточно оснащённая для ведения боя сверху вниз, и очень прочно обитая железом. Из её середины возвышался тонкий шест, сверху донизу очень плотно увитый металлом, ремнями и верёвками. На вершине этого шеста возвышался крест, на передней части которого был изображён святой Амвросий [284] , смотрящий перед собой и посылающий благословение в ту сторону, куда поворачивала повозка. После передачи всех знаков отличия миланцев в последнюю очередь приблизилась эта повозка, чтобы также склонить свою голову. Её возница искусно опустил весь этот помост и шест до земли так, что мы [285] , стоящие около трона императора, содрогнулись, боясь обрушения помоста. Однако опущенный шест не упал и не поднялся до тех пор, пока император не собрал бахрому знамени и вновь поднявшейся повозке, не позволил стоять, как порабощённой. Тут единодушно пред его лицом пали ниц воины и народ, жалуясь и умоляя о сострадании. Когда затем один из консулов произнёс надгробную речь, по окончании которой толпа снова бросилась на землю, подняла носимые ей кресты вверх и под сильные причитания умоляла во имя креста о пощаде. Все, кто это слышал, были сильно тронуты этим до слёз, однако лицо императора не дрогнуло. В третий раз выступил граф из Бландрате как защитник тех, своих бывших друзей, вынудив всех к слезам, в то время как он лично поднял крест и вся толпа, смиренно просящая вместе с ним, пала ниц, но император пребывал с лицом неподвижным, как камень. После этого кёльнским епископом была составлена простая формула их подчинения, а от них был получен ответ с откровенным признанием своей вины. Император возразил на их мольбу то, что ему подобает и обещал после основательного размышления при удобном случае проявить милость, и отпустив их, велел им всем собраться снова на следующий день. Однако они, в надежде на сострадание, бросили кресты, которые несли в руках, через ограждение на половину императрицы, поскольку они не могли предстать пред её лицом. Когда они появились днём позже и пожаловались, то император ответил им, что хотел бы начинать с пощады и суда; так как если действовать по правосудию, то всех их надо лишить жизни, однако теперь нужно уступить место пощаде. Они же подтвердили, что по закону это было бы верно, однако желали бы в расчёте на божественное милосердие, чтобы произошло последнее. И вот, император приказал, чтобы все консулы и бывшие консулы, главнейшие люди и рыцари, правоведы и судьи удерживались в заложниках, а народ, как менее виновный, был отправлен в город только после принесения присяги. Затем он послал в город доверенных лиц и приказал, чтобы все, кто старше двенадцати лет принели присягу на верность, что и произошло. Кроме того, приказал он, чтобы были разрушены отдельные городские ворота, а также рвы и стены около ворот, для того чтобы в каждые ворота был открыт вход одному воинскому отряду, идущему в ногу широким строем; так и случилось. Поскольку из двух тысяч крепостей им было оставлено всего только четыре, то они также должны были их передать, согласно решению суда. Но после того, как император победил Милан, над ним взяло верх сострадание, и поэтому он не согрешил, уподобившись преступникам, а исполнившись сострадания, вынес миланцам решение в их пользу, освободив их от императорской опалы. Затем городские стены, рвы и башни были постепенно разрушены, и, таким образом, весь город изо дня в день всё больше и больше приходил в упадок и запустение. Миланцы, получили приказ [286] , по которому предписывалось возвращаться всем в деревни и в свои загородные дома, и, подобно крестьянам, заниматься земледелием. В самом же городе не разрешалось жить никому.

Император, увенчанный короной [287] , отмечал праздник Пасхи (8 апреля) в Папии, к великой общей радости выдающийся и торжественный имперский сейм со всеми князьями, маркграфами, графами, баронами, правителями и консулами Ломбардии. Всех их император пред лицом своим велел богато угостить за королевский счёт. На второй день праздника императору поклялись в верности пизанцы, обещав ему предпринять поход на Апулию, Калабрию, Сицилию, Сардинию, Корсику, и против Константинополя. Император дал им для этого своё знамя. На третий день такую же клятву дали императору жители Бриксии. На восьмой день после Пасхи (15 апреля) в Тауринуме [288] был собран торжественный имперский сейм, и таким образом вся Ломбардия, Тусция и Романия склонились перед дланью императора.

В эти дни в Италию к императору прибыли посланники короля Франции, чтобы восстановить мир и единство в святой церкви — при них находился граф Генрих из Плуса [289] — они просили императора, чтобы он объявил всеобщий церковный собор и привлек со своей стороны Папу Виктора, и клятвенно обещали, что здесь же появится король Франции, приведя Папу Александра, для того, чтобы церковь узнала, что истинного в деле обоих Пап. Согласившись с этим, император после объявления всеобщего синода в городе именем Леона [290] на реке Саоне в бизонтинском епископстве в течение всего лета велел сооружать очень большое по длине и ширине здание. В день Усекновения Главы Иоанна Крестителя (29 августа) прибыл также император с Папой Виктором, вместе с ними на этом синоде появилось множество архиепископов, аббатов, герцогов и князей. Король же французский Люодових [291] днём раньше подошёл на другую сторону реки, однако уклонился от совещания, и последовав, как говорили, совету серых монахов [292] , остался в близлежащей крепости, называющейся Дивион, и, так и не доставив сюда, как, однако, обещал, Папу Александра. При этом хофтаге присутствовал датский король Вальдимар [293] , который получил здесь из рук императора корону, став его вассалом. Император и датский король вместе со всем тем множеством духовных и светских князей признали, так же как на первом и втором церковных соборах, Виктора — общепризнанным Папой, а Александра с его сторонниками — схизматиками. Вышеупомянутого же графа Генриха и других поручителей короля Франции император удержал в заложниках, пока они не получили лены, которые имели от короля, из руки императора и не дали ему клятву в вассальной верности, и затем император снова направил победоносных орлов в Италию [294] .

Вернувшись из Италии, император собрал торжественный имперский сейм в Майнце в воскресение Милосердия Господа (7 апреля), наказал очень многих, которые были уличены в убийстве архиепископа, соответствующим возмездием и приказал для усмирения высокомерия горожан разрушить городские стены. Епископом для них он назначил своего родственника, именем Куонрад [295] , однако вскоре после этого он встал на сторону Папы Александра против императора, и, самовольно покинув своё епископство, переехал к Руланду [296] . Поэтому теперь император поставил епископом своего канцлера Христиана [297] .

A {29} В этом году в Кёльне также были схвачены несколько еретиков из секты катаров [298] , которые прибыли туда из Фландрии и 5 августа около города их предали сожжению: четырёх мужчин и одну девушку, которая бросилась в костёр даже против воли народа. А пока во время их горения в городе шёл очень сильный дождь, так что всё духовенство, испугавшись дождя, осталось в городе, верою слабого народа ни одной капли такого сильного дождя не упало на место, где они были сожжены.