Чтение онлайн

– Нельзя её запирать, - заявил наконец, - ты права.

– Сама знаю, что права. И Луковка знает. Но нужно же Дэффида убедить.

– Это просто, - заметил Эгиль, - к вам в Дивед росомаха и не забредает почти, а у нас в Норвегии она живёт. Вот я про них и порасскажу. А там пусть Дэффид с Глэдис сами решают...

И ушёл. Рассказывать. В результате Немайн перенесли в "Голову", устроили поудобнее. И принялись ждать... А Дэффид закрыл трактир. Выпроваживая нужных - и не очень - людей из пиршественного зала, объяснял:

– Сегодня Самайн, а у нас в доме сидха.

Это вызывало полное понимание. Для иностранцев повторял:

– Моя дочь немного не в себе. Такой день.

Валлийцы немедленно начинали рассказывать страшные истории свежим людям. Припомнили всё - самое замшелое и невероятное. После чего пугались сами. Потому как следующая история в том же духе должна была стать известной уже назавтра. От сидхи на день Всех Святых следовало ждать - чего угодно. Недаром от добродушных, в общем, Славных Соседей в этот день валлийцы прятались, как могли. Тем более, нашлось кому подогреть страхи.

– Зверь выйдет!
– возглашал Харальд, - Кожа мёда поэзии поведала: этот день владычица берегов крови земли проведёт пастушкой волков!

Эгиль добавил от себя по-простецки:

– Книга говорит, она не берсерк... Лучше! Берсерк себя видит зверем, а людей - людьми. А она...

И молчал многозначительно. А потом пять ворот заезжего дома затворились, оставляя его наедине с судьбой. Немайн проснулась от далёкого хныканья. Её маленький! И не обратила особенного внимания на тихо ворчащих существ. Это были свои существа, правильные. Сородичи. Которым самое место рядом. Интереса не было - главная забота очнувшейся от болезни матери - детёныш. Проведать, прижать и не отпускать! И дорога - знакома! Пусть инстинкт глазам и не очень доверяет, но половицы под ногами шелестят - правильно идёшь. Чуть слышно скрипит дверь. Три лица. Три дыхания. Три стука сердец. Её детёныш. Две самки. Захотелось ощериться, но это желание сразу ушло. Одна из самок, что забилась в угол, пахла молоком... и от маленького тянуло так же. Другая стоит, не шевелясь, сердце бухает громко, часто. Лает отрывисто:

– Немайн? Дочь?

Слова проскочили мимо сознания, тон сидха поняла. Ласка, беспокойство. Успокаивающе-просительно поскулила в ответ. Если отдаст маленького... Инстинкт подсказал - может не отдать. Начала подниматься ярость - и сразу спала. Запах успокаивал - дети у неё свои есть, и не все выросли, и много. Нельзя нападать, нельзя. А та, наконец, протянула зачем-то замотанного малыша, и выше радости доставить не могла, не могла стать роднее. И её руки... руки были знакомы. Руки... заботились о Немайн! Долго, много дней. Не одни, среди других. И о маленьком заботились. Изнутри всплыло - ей можно! Вот именно ей можно! На глаза навернулась влага. Выразить благодарность, выразить нежность... Слов не было, и не было нужно. Хватило - потереться щекой о щеку. Лизнуть. Ласково прихватить зубами за ухо. А остальные нежности - потом, потом. Главное - детёныш. Запах правильный, здоровый. Какая она хорошая! Сохранила. Лизнуть в нос. Она смеётся. Она поняла, ей нравится! Ещё раз! А остальные нежности - на потом.

Быстрый подъём отнял последние силы. Но - организм оставался здоровым, нора казалась прочной и безопасной, ото всего тянуло надёжностью и теплом. Нужно идти за кормом, восстанавливаться. Куда - известно, тут есть место, где всегда можно поесть. Тем более, нос подгоняет в ту же сторону! Там есть запасы! И многие уже испортились. Но, если нужно, сойдёт и падаль. Сидха прижала к себе сына и двинулась на запах.

За спиной обеспокоено бухнул тяжёлый голос самца:

– Глэдис, ты чему улыбаешься? Росомаха шастает по дому... Дикий зверь! Я Эгиля попросил аккуратно пройти позади. Он знает повадки, не обеспокоит, но будет недалеко.

– Не надо, дорогой. Зря мы боялись. Она сейчас зверь, да. Но этот зверь нас всех знает и любит. Вот и все сказки о росомахах! Не будет она шипеть на мать и рвать своих сестёр...

И тут снизу, из кухни, раздался девичий вопль. Голос Гвен! Не испуганный. Возмущённый.

– Майни! Майни, прекрати! Ты что делаешь?! Она даже не пропиталась! Она сырая! Ты плохая, ты мерзкая! Я зачем рассол на тмине готовила?

– Печени в вине, "как у греков", на ужин не будет, - констатировала факт Глэдис.

– Будет, - возразил Дэффид, - всё она не съест. Не влезет.

Дэффид ошибся. Желудок у сидхи был ещё новенький и рассчитанный как раз на случаи, требующие быстрого отъедания. Растяжимый. Выглядеть она сразу стала не худышкой, а беременной. На не очень поздней стадии. А ещё сильно перемазалась в телячьей крови. Зато - была сыта. Оставалось найти местечко поукромнее. И... внутри бились смыслы, которых сидха не понимала. Кроме потребности - найти. И комбинации запахов и звуков, зачем-то в сопровождении зрительного образа. Как будто самку-подростка из собственной норы не узнаешь, не рассмотрев!

Сиан родители велели запереться. С самого утра. От греха. И для собственного успокоения. Понимали - если что, дверь спасти может разве случайно. Богиня-берсерк... Запах учует, а там - что есть дверь, что нет её. Выходило - заперли не от озверевшей Немайн, а от самой себя - чтобы не раздразнила росомаху. Ещё весной Сиан бы попросту надулась. Не меньше, чем на неделю. А вылезла бы - немедленно. Но на этот раз - честно сидела у задвинутого засова. На душе скребли хорьки. Вместо обещанного праздника - осадное положение, а сидха, посулившая веселье, страшно заболела. А обещала, что будет веселиться вместе с сестрой на Самайн. Вот и верь, что сидхи никогда не врут! Правда, об обещании - вспомнила. Сразу, как Сиан задвинула засов - постучалась Луковка. Которая временами Майни. Протянула тыкву с дырочками - очень похоже на голову и глаза.

– Это тебе на Самайн. От бог... от младшей сестры!

– Что? Тыква с глазами?

– Не знаю. Сказала - сделать, подарить тебе. Пошла на кухню, взяла у Гвен тыкву... Как раз свежий урожай, сегодня последний день сбора. Я глаза прорезала, принесла. Держи! Игрушка, наверное.

– Спасибо, Они. А как ею играют?

– Не знаю. И наливку по таким мелочам, извини, пить не буду. Крёстная говорит - язычество и грех. Сестра проснётся, сама у неё и спросишь...

И убежала. Так что обиды на Немайн не было. Была обида вообще. Вселенская. Сиан как раз раздумывала, просто грустить или поплакать, когда в дверь поскреблись. Тихонько и немного жалобно. Угрозы в этом слышно не было.

– Кто там?
– спросила Сиан, как родители учили. То есть - разговаривать ласково, но дверь не открывать.

В дверь поскребли ещё раз и подвыли чуть-чуть. Высоким голосом, знакомым.

– Майни? Это ты?

– У-у-у-о, - согласно, и царап-царап.

– Майни, ты правда озверела?

– У-у-у-а, - печально. Царапанье стало неуверенным.

– Майни, мне велели тебя не пускать.

– У-у-у-и, - жалобно. И тихие шаги - прочь.

Сиан не выдержала. Оттянула засов, открыла дверь. Сидха странно упругой походкой, слегка выгнув спину, уходила по коридору. Показалось - сзади широкий пушистый хвост покачивается. Со следующим ударом сердца оказалось - никакого хвоста. Просто складка на юбке.

– Майни, не уходи.

Немайн медленно, сверху вниз, развернулась - сначала голова, потом туловище, потом, прыжком, ноги. Одёжка в крови, из уголка рта стекает. Мама что-то такое рассказывала - у Майни кровь уже шла, и носом, и ртом, и всяко... На руках - сын.

– Тебе плохо? Сейчас до постели доведу, позову, сбегаю. Сейчас-сейчас...

От самки-подростка - изнутри всплыло: "родная" - правильно пахло. Прямой взгляд в лицо. Та, что надо! Что делать с ней, непонятно - чувство неправильного отпустило, чувство правильного молчит. Но место, в которомона сидит - отличное, сухое и достаточно тёмное. А внутри много тёплого и мягкого! Почему-то двумя половинками. Инстринкт говорил - неправильно. Но поправимо, половинки легко сдвинулись вместе. А подстилка хорошая. Можно свернуться калачиком вокруг детёныша. И заснуть. Сытый организм напоминал - пора отдохнуть, пусть желудок работает. Та, что показала славное место, забеспокоилась, попыталась убежать. Глупая, зря, всё хорошо. Сидха успела ухватить её рукой. Успокаивающе поворчала. Та вроде поняла, села рядом. Могла и прилечь, места снаружи осталось достаточно. Ухо! Чешет за ухом. Приятно. Погладить руку. Глаза слипаются. Снаружи снова дождь. Осень. Много отъевшейся за лето добычи. С утра займёмся. Той, что за ухом чешет, надо бы побольше вкусного выделить. Шариков тех, или вот гладкого, которое в воде с запахом травы плавало. Той, что кормила - побольше. А той, которая защищала маленького - надо бы и лучшее. Вот только она главная, делить ей. Решение: проследить, чтоб себя не обидела.