Кесаревна Отрада между славой и смертью. Книга I
Шрифт:
– Ты позволил себя обмануть, – повторила Ларисса, и он понял, что повторила она это неспроста.
И тогда он сказал:
– Мне нужно попасть в Мелиору.
– Одному?
– Нет. С нею. Или хотя бы – выбраться из этой гробницы…
Ларисса протянула ему пяльцы.
– Ты видишь это?
– Да… – он сглотнул, подумал, что не был услышан, и повторил: – Да. Вижу.
Это был он сам. Привязанный к четырём коням…
– Последний стежок, – сказала Ларисса. – Сделай его.
Он непослушной рукой взял иглу. Ткнул наугад. Продел, протянул нитку…
Что-то изменилось в рисунке, но он так и не понял, что, – потому что пяльцы куда-то исчезли. Ларисса подала ему руку:
– Идём.
Он встал. Перешагнул костёр. Принял тонкую тёплую кисть, трепетно пожал.
Собака повела холкой, отцепилась от Лариссы и пошла первой.
Что-то угадывалось впереди, в тихом сумраке.
– Как жаль… – Ларисса на миг прижалась щекой к его плечу, отстранилась. – Жизнь – такое странное место. Всё можно пережить по много раз, а вот изменить ничего не удаётся…
Саня задремала – и внезапно ощутила чужое присутствие. Не было ни звука, ни движения, но она ясно и бестрепетно поняла, что уже не одна.
Рука потянулась к зажигалке.
– Чишш… ше… – проговорил кто-то с трудом – может быть, с непривычки, может быть, от боли; что-то болезненное слышалось в этом шипении. – Не шшашшихайте швехт…
– Кто это? – прошептала Саня.
– Мхеня пошшлал Диветхохх Крхуххорух…
– Кто?
– Диветхохх Круххорух. Вхы ехе, мохет быхть, не шшнаете… а онх вашш долхнихх. Дхавний долхнихх.
– Должник? Мой?
– Дха. Он скхажахх, шшто вы не помнихте… мохете не помнихть… но он вше помнихт. И велехх помошшь.
– Ничего не понимаю.
– Нехего понимахть. Сахитешшь на пъеххи – и поеххаи ввехх.
– Сейчас…
Саня зашарила вокруг, собирая разложенные вещи. Надела в рукава свою куртку. Проверила бумажник с волшебными картами. Закинула за плечо тючок с бельём; в него же она воткнула и бутылочку с целебным маслом. Протянула руку…
Чья-то мохнатая лапа бережно поймала её под локоток, направила. О, Боже… Огромная шерстистая спина, бугры мускулов…
– Сахитешшь.
Она, испытывая странную неловкость, забралась существу на плечи. Голова его была небольшой, удлинённой, с прилежащими к черепу ушами.
– Дерхитешшь – вох тах…
Существо осторожно положило её ладони на свой лоб. Потом выпрямилось – у Сани коротко ёкнуло в груди – и полезло по стене вверх. По той гладкой, без заметных щербин и выступов каменной стене. Но, наверное, существо лучше знало, за что нужно цепляться…
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
Кузня
Она открыла и тут же закрыла глаза: свет буквально сокрушил её, заставил отпрянуть, отвернуться, отгородиться руками. Нет, нет, нет… Это было как судорога – от тебя не зависит, и можно только переждать. Даже если убрать ладони, веки начинали сочиться розовым…
Потом она всё-таки сумела посмотреть вокруг – из-под ладони.
Ей показалось, что она попала на свалку. Пёстрая бумага, обрывки газет, картонки, банки из-под пива и воды, бутылки, тряпьё – всё это устилало землю относительно ровным слоем. Из мусора торчали вверх многочисленные тонкие прутики. На прутиках проклёвывались листочки. Чуть дальше в ряд стояли варварски обрезанные тополя.
Пахло пылью и бензиновым перегаром.
Когда потрясение от света будто бы сошло на нет, прорезались звуки: множественный негромкий говор и знакомое механическое журчание. Саня оглянулась.
Два зелёных прямоугольника за редкой решёткой древесных стволиков. На одном кривовато написано мелом: "Кира иксгумировал труп Мухи". На другом – нарисована кошачья морда. Из-за него – дальше – видна ребристая серая стена, не доходящая до земли. Под этой стеной переминаются несколько пар ног. Ещё дальше…
Узнавание пронзило Саню насквозь. Это была троллейбусная остановка. Запущенный сквер. Если пересечь его по диагонали, то можно выйти к дому Машки Шершовой. Они никогда не ходили в подругах, но сейчас не до таких тонкостей…
Но почему так тепло? Саня встала – и тут же опустилась обратно. Тупой застарелой болью пронзило колено. Она вытянула ногу…
Н-да. Джинсы у колена обширно разорваны и после зашиты грубо и вкось. И вообще у них был вид ещё тот. Половая тряпка… Ботинки тоже превратились в какие-то белесоватые распластанные чудовища. Рукава и полы куртки хоть и не имели явных дыр, но истёрты и перепачканы были до состояния самого крайнего. Потом уже со страхом она посмотрела на руки. Обломанные ногти, жуткая грязь во всех порах…
Что со мной? Вокруг что – май? Тепло и листья…
Ничего не помню…
В какой-то оторопи она смотрела под ноги. Окурки… горелые спички… пачки, пачки… пробки от бутылок…
Приближающиеся шаги застали её врасплох.
– Кыш, – сказал кто-то беззлобно. – Расселась, бичёвка.
Саня медленно подняла голову. Волосы падали ей на глаза, она не стала их убирать. Заслоняя солнце, стояли три человека без черт. Почти силуэты.
– Да пусть сидит, – сказал другой. – Нальём ей, ну. А там, глядишь, и покормим.
– У вас, Жёра, развражчённые вкусы, – нарочито куражась, произнес третий. – Дама, вы предпочитаете кониак или шампузо?
Саня молча встала – боль в колене была не такая резкая, как при первой попытке: должно быть, потому, что ожидалась, – и спокойно прошла сквозь эти силуэты. Она не боялась их; более того, она побаивалась за них, так как знала: обидевший её может быть наказан, и наказан всерьёз.
Откуда это знание? С ним была связана боль в колене… и что-то ещё.
Она шла медленно, стараясь не хромать, и чувствовала, что ей смотрят вслед.
На заросшей аллейке стояла другая скамейка: бетон и расщеплённые доски. Она присела с краю. Идти всё равно было некуда. Машка… а что Машка?
Саня вдруг поняла, что не помнит о ней ничего, кроме имени и руки, поминутно поправлявшей челку.
И не только о ней. Если сесть на троллейбус, то через четыре остановки будет училище. А дальше? А если ехать в другую сторону? Она не знала. Там могло просто ничего не быть.
Как называется город? Она судорожно огляделась, будто пытаясь увидеть название.