Чтение онлайн

Приятельские отношения, не говоря уже о тесных узах дружбы, никогда не были в чести у сдержанных, предельно собранных и излучавших силовое поле безграничной власти членов Политбюро. И вовсе не потому, что эти разные, но в чем-то очень похожие друг на друга люди в неизменных темных костюмах, финских плащах, застегивавшихся под самое горло, и в одинакового кроя черно-серых велюровых шляпах фирмы «Борсалино» (знатоки кремлевского протокола утверждали, что родоначальником моды на «Борсалино» был именно он, Громыко, отважившийся в 1955 году встретить Хрущева на поле Внуковского аэродрома в откровенно «буржуазной» шляпе) были от рождения лишены способности испытывать дружеские чувства. Просто срабатывал старый кремлевский закон: никому не доверяй, ибо никто не знает, что с тобой может произойти завтра.

«Предупредить или нет? — думал Громыко, с досадой наблюдая, как торопливо перескакивает с деления на деление минутная стрелка электрочасов. — Он — единственный нормальный человек в своре престарелых маразматиков с более чем средним образованием и дебильной страстью к орденам. Да и на фоне „молодых“ — крепких, честолюбивых и насквозь прогнивших функционеров с национальных окраин — Андропов явно выигрывает. Ему нужно продержаться еще несколько лет — сколько проживет Брежнев на таблетках и кислородных подушках? Если сейчас я помогу его свалить, завтра генсеком может стать Романов. Или этот скользкий хохол Щербицкий. А может, и прямой протеже Андропова — Горбачев… Нет, с этими мужиками я не сработаюсь. Другая школа, другие ценности…»

Покрытая коричневатой гречкой рука Громыко на секунду задержалась над «Чебурашкой» — новомодным югославским аппаратом правительственной связи с неестественно большой трубкой. Но, решившись, Громыко придвинул к себе аппарат городской связи и набрал семь цифр — домашний телефон Андропова.

После шестого гудка в трубке раздался сонный голос:

— Да… Слушаю…

— Юрий Владимирович? Не разбудил?

— Андрей Андреевич? — в голосе Андропова звучало нескрываемое удивление. — Так поздно…

— Всего лишь начало двенадцатого.

— Что-то случилось?

— Можно сказать и так…

— Понятно, — протянул председатель КГБ, видимо окончательно стряхнув с себя остатки сна.

— Ты подъехать ко мне сможешь?

— Сейчас?

— А что? — ухмыльнулся Громыко. — Транспорт вроде еще ходит. В крайнем случае левака подцепишь.

— На Смоленку?

На секунду Громыко задумался, пожевал губами и, приняв решение, коротко бросил в трубку:

— Лучше ко мне на дачу. Через час жду.

— Понял, Андрей Андреевич.

— Да, вот что… — в трубке вновь воцарилось молчание. — Служебную машину не вызывай. Езжай на своей, без охраны. Водить-то еще не разучился? — и, не дожидаясь ответа, Громыко положил трубку…

Ночь с 8 на 9 января 1978 года

На вокзал меня отвез брат Марии, ни слова не проронивший по дороге. Мы ехали на пойманном им такси. Бережно держа меня под руку, мой провожатый прошествовал по обледенелому перрону до вагона номер шесть, предъявил усатому проводнику билет, помог мне взобраться по скользким ступеням и приветственно помахал рукой.

Входя в узкий коридор, я успела заметить краем глаза, что брат Марии, улыбаясь, что-то говорит проводнику, а усач понимающе кивает.

Найдя свое купе, я отодвинула железную дверь, которая откатилась с противным скрежетом. Купе было пустым — две полки, аккуратно застеленные синими солдатскими одеялами в полосочку, чистая занавеска на заиндевевшем окне, маленький ночник на столике — вот, пожалуй, и все убранство. Я задвинула сумку под столик, села к окну и взглянула на тускло освещенный перрон. Людей почти не было.

Через минуту состав дернулся, и перрон стал медленно уплывать назад. В купе было жарко. Я сняла пальто, аккуратно повесила его на плечики и проверила на ощупь свой парик. Держался он вроде бы совсем неплохо. Тем не менее спать в эту ночь я не собиралась. И не только потому, что боялась потревожить искусственное сооружение на своей многострадальной голове. Чувство тревоги, не покидавшее меня все это время, за исключением короткой паузы в доме Марии, вновь вернулось ко мне, наполнив каждую клеточку томительным, изнуряющим и уже привычным ожиданием неминуемой беды. Я не пыталась предугадать ход дальнейших событий. Во-первых, потому, что осознала всю бесполезность этого занятия. А во-вторых, во мне внезапно родилось совершенно абстрактное, мистическое представление о некоем высшего порядка существе, которое откуда-то внимательно следит за моими злоключениями и направляет их в нужное для него (а возможно, и для меня) русло. Раз в Варшаву — значит, так надо. Попутчик? Очень хорошо, пусть будет попутчик. Что потом? Наверное, он подскажет, что потом. И если я тревожилась, то только по одной причине: кто-то думает обо всем этом иначе и постарается сделать по-своему, не так, как хотелось бы мне…

В дверь купе тихо постучали, я чуть было не крикнула: «Кто там?», но вовремя спохватилась. После короткой паузы дверь все с тем же скрежетом отъехала в сторону, и появился усатый проводник с потухшей трубкой в зубах. Войдя в купе, он плотно уселся напротив, раскрыл потертый планшет с кармашками для билетов и, с сочувствием глядя на меня, что-то сказал. Билет я держала наготове. Блестящим металлическим компостером усач проделал в картонном прямоугольнике дырку и вернул его мне.

— Хцешь хрбаты? — спросил он.

Я не знала, что такое «хрбаты». Усатый явно что-то предлагал, но как я могла соглашаться или отказываться, если не знала, о чем речь? «Быстрей, идиотка! — понукала я себя. — Реагируй же как-нибудь!..» Но как? Что может предлагать проводник пассажирке, одиноко занимающей двухместное купе? Чай? Валюту? Свежие газеты? Марихуану?

Чувствуя, что пауза становится опасной, я кивнула и изобразила на лице некое подобие благодарной улыбки.

Проводник тоже кивнул, сказал «добже» и исчез, оставив меня наедине с нелегкими лингвистическими проблемами. Сомнения разрешились через несколько минут, когда усатый уже не стучась отодвинул дверь и поставил передо мной стакан чаю в дешевом подстаканнике и два пакетика, на которых почему-то по-русски было написано «Сахар-рафинад».

«Поди знай, что „хрбаты“ — это чай!» — я чертыхнулась про себя и отхлебнула безвкусную, но обжигающую жидкость.

И тут поезд стал ощутимо притормаживать. Я напряглась. Свои отказавшиеся работать часы я оставила у Марии. По моим приблизительным подсчетам, мы ехали не меньше сорока минут. Для советского поезда — почти достаточный перегон, чтобы сделать остановку на ближайшей станции. А для польского? Поезд-то вроде курьерский, ночной. Стало быть, останавливаться у каждого столба не обязан. А если его остановили специально, чтобы внезапно проверить у людей документы?..

Вглядываясь в окно, я успела заметить одноэтажное кирпичное здание с железным щитом на крыше, на котором было что-то написано. Рассмотреть, что именно, я не успела: вагон проехал мимо и остановился через полсотни метров. Только увидев на перроне редких пассажиров с чемоданами и одинокого носильщика, понукаемого какой-то солидной дамой с ребенком под мышкой, я поняла, что остановка предусмотрена расписанием и особых оснований для беспокойства вроде бы нет. Пока нет…

Вдруг мне страшно захотелось есть. Я полезла под столик, извлекла свою уродливую сумку и расстегнула «молнию». Мои ожидания подтвердились: хозяйственная Мария собрала меня в дорогу по всем правилам советских железнодорожных поездок, просто немыслимых без обильной жратвы, рассчитанной на месяцы скитаний: почти весь объем сумки занимал перевязанный шпагатом бумажный сверток, пахнувший, как склад только что открытого продмага, еще не разворованного бойкими продавцами. Ослабив натяжение шпагата, я надорвала сверток и увидела полиэтиленовый кулек, в котором загибался внушительный рог копченой польской колбасы, виднелся бело-коричневый срез солидного шматка сала и что-то еще, не менее аппетитное. Увиденное обрадовало меня настолько, что, позабыв свои страхи, я стала вытаскивать из пакета все подряд, дабы рассортировать наличные продовольственные запасы в том порядке, в каком намеревалась их истребить. От этих приятных хлопот меня оторвал голос, который я узнала бы, даже отходя в мир иной: