Чтение онлайн

— А если… — я едва справилась с ознобом, вообразив предстоящую прогулку по ночному кладбищу. — А если она не подъедет? Или если ее номер будет другим?

— Все может быть, дочь моя, — развел руками старик.

— Очень свежая мысль, — пробормотала я. — А главное, вовремя высказанная.

— Ты обозлена на весь мир, дочь моя? — святой отец неожиданно улыбнулся. — Тебе кажется, что ты всеми предана, брошена, забыта…

— А разве не так?

— Полагаю, что нет.

— Хотелось бы верить вам.

— Верь. Ведь ты же мне веришь?

— Да, — сказала я от души и в ту же секунду подумала, что это не совсем однозначно. Конечно, я ему верила, но в то же время вполне допускала, что неизвестный абонент, подав к воротам кладбища машину с цифрами 136 в конце номера, отвезет меня прямиком в управление контрразведки или какое-нибудь аналогичное местечко, откуда меня малой скоростью переправят на родину. Повторяю, я верила в честность и искренность святого отца. Серьезное сомнение вызывало иное: не заблуждался ли он сам относительно честности человека, с которым только что говорил?

— Ты знаешь, что движет миром?

— Объясните мне смысл глагола «движет». — Разговор получался какой-то нескладный, словно мы разыгрывали высокопарную сцену перед пустым залом. — Управляет? Толкает? Ведет?

— Движет — значит, не дает замереть, закоснеть, остановиться…

— Не знаю.

— Любовь.

— Вы серьезно, святой отец?

— Вполне.

— И вы хотите, чтобы я в это поверила?

— Мне незачем хотеть: ты и так веришь.

— Тогда зачем вы говорите мне это?

— Чтобы ты продолжала верить. Сестра Анна неумна, наивна, восторженна… Прости ей, она хотела сделать как лучше.

— Кому?

— А разве это так важно?

— Но ведь, по-вашему, и ее поступками движет любовь?

— Возможно.

— А как это сочетается: предательство во имя любви?

— А разве ты, дочь моя, никого не предавала во имя любви? Вспомни! Во имя любви к ближнему, во имя любви к себе?

— Не знаю…

— Подумай об этом. И тебя любят, дочь моя. И во имя любви к тебе тоже предают. И творят зло. И грешат… Ты понимаешь меня?

— Понимаю.

— Ступай, у тебя мало времени.

— Вы больше ничего не хотите мне сказать, святой отец?

— Я уже все сказал. И да хранит тебя Господь…

— У вас будут неприятности из-за меня?

— Наивное дитя… — старик улыбнулся и встал. — Что значат эти неприятности по сравнению с тем, что меня ждет в любую минуту? Суета сует. Ступай и будь осторожна…

Я понимала, что нужно бы как-то поблагодарить этого человека, сказать ему какие-то добрые слова, но в голову ничего путного не лезло, да и время торопило, и я покорно поплелась к двери, физически ощущая на спине взгляд старика. Уже открыв дверь, я решилась:

— Не судите ее слишком строго, святой отец.

— О ком ты?

— О сестре Анне.

— А кто дал мне право судить ее?

— Я говорю о душе.

— О душе лучше не говорить, а думать… — он перекрестил воздух мне вслед.

Как только я подошла к кладбищенским воротам, из-за угла послышался звук автомобильного мотора. Машина проехала мимо ворот и стала. Высунув нос из-за холодной решетки, я пригляделась к едва видному в темноте номерному знаку, подсвеченному двумя неяркими огоньками. Три последние цифры были — 136…

14 января 1978 года

Стюарт прокручивал кассету в третий раз. Юджин, который все это время мерял шагами по-спартански обставленный кабинет первого заместителя начальника русского отдела ЦРУ, без конца курил, стряхивая пепел на серый ковролит.

— Благородно! — хмыкнул наконец Стюарт, нажимая клавишу диктофона. — Насколько я знаю этих ребят, расплачиваются они всегда неохотно. Но если уж их прижмет, то на совесть… — Он откинулся в кресле и с хрустом потянулся. — Который час, Юджин?

— Уже шесть.

— Что скажешь?

— Одно место в этом плане мне не нравится, — буркнул Юджин, не переставая ходить.

— Только одно?

— Одно особенно.

— Ее вывоз в Швейцарию?

— Значит, и вам тоже, Крис?

— Ты думаешь, они пойдут на вскрытие дипломатического багажа?

— Насколько мне известно, сэр, это вы у нас главный эксперт по русским. — Юджин оседлал стул и скрестил руки на его жесткой спинке. — И это вы мне, а не я вам, должны объяснить, что КГБ, если он чего-то очень хочет, может пойти на что угодно. Никто и не будет официально вскрывать багаж: его согласно всем правилам пропустят к самолету вместе с курьером. Но пьяный грузчик случайно выбьет в нем доску и для пущей верности проткнет монтировкой. Или водитель автокара случайно уронит его на бетон и наедет на содержимое. Или таможенный инспектор у грузового люка — тоже совершенно случайно — прольет внутрь литра два серной кислоты или обронит туда дымовую шашку… А потом мы получим официальные извинения, причем на правительственном уровне, не ниже. Дескать, извините, господа, досадная оплошность, виновные наказаны, посажены, расстреляны… А русские здесь вообще ни при чем. Что они, за всех союзников обязаны отвечать?..

— Но они же не будут протыкать или травить кислотой всю диппочту, — возразил Стюарт, закуривая сигару. — Ты представляешь себе масштабы такой акции?

— Зачем же всю? — Юджин встал и вновь начал расхаживать по кабинету. — Всю не надо. Только определенных габаритов. Не меньше ста семидесяти четырех сантиметров плюс туфли и прическа. Наше посольство в Праге часто переправляет дипломатические грузы таких размеров?

— А если через другое посольство?

— А через любое, хоть китайское! Инструкция не меняется. Людей у них хватает. Они же не дураки, Крис. И работают масштабно, причем никому не доверяя — ни врагам, ни своим. Могу держать пари, что в обозримом будущем, пока эта история не завершится, во всех таможнях Чехословакии будут пасти любую диппочту, независимо от посольства-отправителя. Даже болгарскую. И потом, в отличие от нас, у них нет открытой границы с Мексикой, через которую можно запросто проскочить на взятом напрокат автомобиле, спрятав в багажник президента США и предъявив карточку национального страхования, которую сам же сделал на уроке рисования. Железный занавес, круговая оборона, одно слово — социалистический лагерь. Короче, этот вариант не проходит, Крис. Не говоря уж о том, что он слишком легко просчитывается.