Чтение онлайн

Она посмотрела на Дробота растерянно, смущенно, и он осторожно отступил в комнату.

Наталка оглянулась, подбежала к двери и выдохнула горячим шепотом:

— Чего ты пришел, Василь? Тут редакция. Тут авторы пишут…

Василь оглядел закрытые двери комнат. Рука его вяло опустилась.

— К тебе пришел, Наталка. — С небритого пожелтевшего лица на нее смотрели умоляющие глаза.

— Идем! — чуть коснулась его плеча Наталка. — Там поговорим.

Они вышли из редакции. На улице Наталка облегченно вздохнула. Но тут же холодная тоска потопила это минутное облегчение, и она, уставившись в землю, молчала.

— Наталка! Не могу жить без тебя…

— Зачем об этом говорить?

— Уедем вместе. На Донбасс… Куда хочешь!

— Никуда я не поеду.

Василь смотрел на ее склоненную голову, на темную родинку под ухом, которую он целовал еще недавно… У него перехватило дыхание.

— Наталка…

Она покачала головой.

— Нет.

— Я буду работать в шахте! Где хочешь. Я… Лишь бы тебе было хорошо.

Кусал губы. Лихорадочно искал слова, которые растопили бы ее ледяное «нет».

— Нам не будет хорошо. Все сгорело.

— Я люблю тебя, Наталка.

— Любишь?..

Будто не Наталкины, такие знакомые, глаза увидел сейчас. Эти — огромные — смотрели на него отчужденно и горько.

— Любишь?.. А кто дозволял своему отцу помыкать мною? Сперва служила наймичкой у него, а пошла за тебя, стала втрое наймичкой. Вспомни, что ты говорил, когда мы женились? «Уйдем в широкий свет… Не надо нам ничего отцова…» А что потом? Что было потом?.. Я с утра до ночи работала тяжко. За хвостами света не видела. А все село мне глаза колет: «Куркулиха!» Голая, босая, а все одно: куркулиха!.. А ты?.. Вспомни!

Разве ему надо напоминать? Вчерашний день острой занозой впился в грудь и с каждым вздохом напоминал о себе. Надо было уйти в широкий свет. Надо было в Ковалевскую коммуну податься. Надо было… Презрение к самому себе и запоздалое раскаяние мучили его.

Чужие глаза смотрели на него. Он склонил голову; под ногами — выбитый кирпичный тротуар, потрескавшаяся городская земля. А там — сады цветут.

— Отойдем подальше, — сказала Наталка, бросив взгляд на двери редакции.

Василь обежал глазами окна здания. Там сидят какие-то таинственные авторы и пишут газету. Пишут суровые, беспощадные слова, которые ему больно и страшно читать. Слова эти преследуют, догоняют, гремят над его головой. Сотни раз на каждой странице они сплетаются в ненавистную цепочку: «Куркуль, куркульство…» Все это о нем.

Но жесточе, чем он сам казнил себя, никто не мог его казнить.

«Кто ты? Тряпка. Слепой щенок. Ничтожество…»

Все, что было, гвоздем засело в мозгу. Разве надо ему напоминать тот холодный осенний день, когда пришла босая Палажка; невозможно было смотреть на ее черные потрескавшиеся ноги. Василев отец вышел на крыльцо, стоял перед ней, как гора, — краснолицый, кряжистый, в расстегнутой чумарке, — и брезгливо кривил губы: «Ну, чего тебе?» Низенькая, худощавая Палажка пронзительно-крикливым голосом перечисляла все, что делала от пасхи до покрова, и требовала обещанные чёботы. А с крыльца доносилось густое, непреклонное: «Я тебе заплатил. Какие чёботы?..» И снова к самому небу подымался уже со слезой Палажкин вопль: «Чёботы!..»

А они сидели в хате и ели — Василь, его мать и Наталка. Жгучий стыд душил его. И недожеванный кусок, который застрял у него в горле, душил его. С таким застылым лицом, как сейчас, прислушивалась Наталка. Лишь мать Василя ничего не видела и не слышала. Чавкая, с деревянной тупостью жевала яичницу с салом. Жевала и чавкала.

Вдруг Наталка сорвалась с места, выбежала, стукнув дверью, и стала рядом с Палажкой: «Идем в сельсовет, в комнезам!» Так они и стояли, прикованные друг к другу ненавистью, — старый Дудник на крыльце и Наталка с Палажкой в осенней грязи. Василь шевельнулся, но мать, не отрывая взгляда от тарелки, прочавкала: «А тебе что?.. Сиди». И он застыл. «Голь, нищенка, — захлебывался старый Дудник. — Я тебя кормлю, а ты…» — «Это я вас кормлю, — кричала Наталка. — Работаю!»

Разве ему надо напоминать?.. Разве и сейчас не звучат у него в ушах проклятья того страшного утра, когда уже вконец осатаневший Дудник резал жилы коням, рубил коров, гнался с топором за Наталкой. «Все порублю, все дымом пойдет!» Сбежались люди, еле скрутили, еле связали.

Дудничиха ломала руки, воя посреди двора, по ее мясистым бураковым щекам сбегали слезы. А его, никчемного куркуленка, нашли в погребе. Василя толкнул туда и запер старый Дудник, чтоб не лез на глаза со своим молчаливым осуждением, что туманилось на его смиренном лице.

— Где же ты был это время? — спросила Наталка, и самой стало странно. Спросила так, словно случайно встретила знакомого из своих краев.

— Где я только не был, — попытался улыбнуться Василь. Но вышла жалостная гримаса, и он стиснул зубы. Хотел, чтобы она пожалела, и стыдился этого унижающего чувства. И уже со злостью добавил: — Везде!.. Копал землю. Шпалы, рельсы таскал… — Голос сорвался: — Уедем вместе, Наталка! Все забудем. Все начнем сначала.

Добрый голос доброго Василька — как любила его слушать! Забыть? Если уж забывать, то все.

Они шли молча. Ей хотелось как можно скорее вернуться к своему столику в коридоре, и немного смущала безжалостная своя твердость.

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Михайло Лукьянович сказал.

Оба умолкли. Михайло Лукьянович… Милый старый учитель. Ничего не сбылось из твоих добрых предсказаний… Были они, Наталка и Василь, лучшими учениками, как говорил он, гордостью школы. А дальше, дальше что?.. Бешеный ветер!

Василь вздрогнул.

— Едем, Наталка. — Он взял ее за руку. — Куда угодно, только бы…

Наталка освободила руку.

— Ведь это я тебе, Василь, говорила: бежим, уедем, куда угодно. Мне дышать нечем было. А ты… Что теперь опять подымать эти разговоры? Теперь… — Она заставила себя договорить: — Чужой ты мне.

— Чужой? — Василь не сердился, не жаловался. Все разительно изменилось в Наталке — голос не тот, взгляд не тот и слова, каких он никогда не слышал.

— Какая ты красивая! — вырвалось у него.

Наталка порозовела.

— Да что ты! — И засмеялась. — Разглядел…

Сразу стало легче говорить, легче смотреть на его заросшее щетиной осунувшееся лицо. Он всего на год старше ее. А казалось, на все десять, на пятнадцать. И эта потрепанная одежда. На какой-то миг все-таки подкралась жалость. Она торопливо проговорила:

— Всего тебе хорошего. Напиши когда-нибудь. Если захочется.

Как сквозь туман, проплывало перед глазами: школа, старый учитель, тогдашний Василь, их полудетская дружба-любовь… «Напиши когда-нибудь»… А зачем?

Она протянула руку, сжала его заскорузлую ладонь, резко повернулась и ушла. Шла — и с каждым шагом ей становилось легче и в то же время все больше жалела Василя.