Чтение онлайн

— А может, я босяк и есть, — серьезно ответил Максим. — Может, я хулиган и дебошир.

— Иди к черту!

— Я не шучу! — еще серьезнее сказал Максим.

…Галицкий базар расплескался в низине, как осенняя лужа.

Яроша оглушил многоголосый гомон.

— Горячая картошка, горячая! — выкрикивали бабы.

— Сигареты, сигареты, — верещали над ухом мальчишки.

Это был рынок вопиющей нужды. Здесь продавались картофельные и гречневые лепешки, коржи и плоские хлебцы, ставшие лакомством и роскошью для голодных киевлян. Здесь картошку уже считали на штуку и — в лучшем случае — на десяток. Пшено отмеряли стаканчиками, соль — ложками. Появились и самодельные спички — тоже на десяток, самодельные конфеты — «червонец пара».

Купля и продажа на этом базаре велась по иным, чем обычно, правилам и порядку. Теперь шла мена. Меняли все и на всё. Между рядов ходили озабоченные печальные женщины и меняли сорочки, одеяла, наволочки, пиджаки и платья на пшено да картошку. Их вещи разглядывали на свет, щупали, примеряли.

Ярош видел только одно — замученные глаза женщин, которых дома, наверно, ждали голодные дети.

— Идем, — он потянул Максима за рукав.

— Погоди, пройдемся еще раз.

Они свернули в другой ряд, и Ярош неожиданно увидел никогда не виданный им товар — крестики всех размеров, иконки, свечи.

Из какого-то ларька высунулась багровая физиономия. «Еще один Кузема», — подумал Ярош.

— Господа, что меняете? Может, шнапс требуется?

Ярош изо всех сил сжал свою палку.

— Вот я ему сейчас покажу, какие мы господа, — процедил он сквозь зубы.

— Не будь ребенком, — шикнул на него Максим и обратился к багровой физиономии: — Ну, божок частной торговли, как дела? Скоро капиталистом станешь?

Хозяин ларька мгновенье ошарашенно смотрел на Максима, потом пронзительно завизжал:

— Проходи, проходи, ворюга!

Немного погодя они сидели на бульваре Шевченко. Базарный шум, мелькание лиц — все осталось позади.

— Видел? — сурово спросил Максим. Удивительно изменилось его лицо. Распахнутый пиджак и бандитский чуб, свисающий на глаза, не мешали сейчас Ярошу видеть того Максима, какого он знал много лет.

Они сидели рядом, молчали, и каждый понимал, о чем думает другой. «Все-таки легче молчать вдвоем, нежели одному», — подумал Ярош.

— Пане полицай! — вдруг окликнул Максим. — Можно вас на минуточку?

Ярош повернул голову и снова увидел на лице товарища ту маску наглой самоуверенности, к которой так подходил разбойничий чуб.

Проходивший мимо полицай остановился. Это был высокий, лет тридцати мужчина в штатском. Лишь повязка на руке да винтовка за спиной указывали, кто он. Ярош поднял глаза. Ему казалось, что он сейчас увидит такую же круглую, тупую и сытую морду с маслеными глазами, как у того полицая под Фастовом. Но у этого, стоявшего перед ним, было обыкновенное продолговатое лицо и человеческие глаза.

— Что, не признаешь? — спросил Максим.

Полицай подошел ближе.

— Не признаю.

— Да мы ж вместе в тюряге сидели. На Лукьяновке. Забыл? — Голос Максима звучал весело и уверенно.

— В какой тюряге? — нахмурился полицай. — Никогда я в тюрьме не сидел.

— Неужто я ошибся? — воскликнул Максим. — До чего похож!.. Ну, чего хмуришься? Тюрьма-то была советская! Теперь тот, кто там отгулял, не то что в полицию, а и в городскую управу может идти. Садись, поговорим. У вас начальником Орлик? Знаю…

Полицай присел на скамью, но поодаль. Он недоверчиво приглядывался к Максиму, на молчаливого же Яроша не обращал никакого внимания.

— Вот я и раздумываю, — продолжал Максим. — То ли мне в полицию идти, то ли в управу. Где побольше платят?

— Коли из тюрьмы, — полицай презрительно усмехнулся, — то в самый раз в полицию.

Глаза у Максима заблестели, он еще больше развеселился.

— Ишь какой! А сам говоришь — не из тюряги.

Полицай сердито посмотрел на него:

— Не твое дело, из тюряги я или нет.

Максим охотно согласился:

— Правильно! Я всегда себе говорю: не лезь в чужие дела. — Он незаметно подмигнул Ярошу, потом спросил: — А ты, случаем, не из немцев? Сильно белявый что-то…

Полицай смерил его недобрым взглядом:

— Язык у тебя длинный. Смотри, чтоб не укоротили.

Максим засмеялся:

— Люблю, когда правду режут. Ей-богу, ты мне нравишься. Пристаю к компании. Берешь?

Полицай молча поднялся. Потом, не глядя на Максима, сказал:

— В управе платят больше. Как раз такой шкуры им там не хватает…

Когда полицай скрылся из глаз, Максим толкнул Яро- ша локтем:

— У этого хлопца какой-то камень на душе. Он мне и в самом деле понравился. Шкурой назвал, а?..

— Зачем ты мелешь черт знает что? — оборвал его Ярош. — Про тюрьму… А если б он спросил документы?

— Есть у меня такой документ, — спокойно ответил Максим. — С подписью и печатью. Купил за три литра… Фамилию, правда, пришлось немного подправить. Понял? Так что могу хоть сейчас идти в полицию. А что ты думаешь? — вдруг рассердился он. — И в полиции нужны наши люди.

— Ну знаешь… Полицаем стать? — Ярошу это и на ум не могло прийти.

— Куда партия прикажет, туда и пойду, — жестко сказал Максим. — А тебе, Сашко, может быть, следует подумать о типографии. Кстати, я и тебе документик подходящий достану.

Ярош покачал головой:

— Бойчук и вся эта компания предателей не поверит, что я просто так пришел. Они слишком хорошо меня знают.

— Жаль… Я, если хочешь, этот документик приобрел именно с такой целью: пробраться в их логово. Вот Надя уйдет, развяжет мне руки…

— А куда она собирается идти?

Ему показалось, что Максим смутился, словно сболтнул лишнее.

— Куда? В Полтаву пойдет, к родным. И ей будет лучше, и мне свободнее.

Ярош вдруг подумал, что Максим что-то таит от него, недоговаривает. «Он так и не сказал мне, почему оказался в Киеве. И эта справка из тюрьмы. И Надежда… Никакая она ему не сестра и не кума. Я догадывался об этом и раньше».

Обида плетью стегнула Яроша по старой, незажившей ране, — ему не доверяют.

Но Ярош постарался заглушить боль. Он знал Максима. Если тот чего-то не говорит, значит, не имеет права. От этой мысли сердце у него забилось радостно и взволнованно. Значит, Максим что-то знает!