Чтение онлайн

«Что я хочу от него? — думала Ольга. — Он не может мне открыться. Но где, где мне искать помощи?»

От одной мысли, что она должна вернуться в свою холодную комнату и снова ждать, ей стало жутко.

— Андрей, ты должен мне помочь.

— Сиди и не рыпайся. Вот тебе мой дружеский совет.

— Если бы ты знал… — Голос ее прервался… — Иначе невозможно. Есть подполье, и ты должен…

— Какое подполье! — прошептал Мазниченко. — Расписали, наобещали… Разве ты не знаешь, что творится в Киеве? — Голос его сорвался. — Все развалилось. Все! Что можно сделать против такой силы? Что? Они все видят, все знают… У них железная рука. — Его трясло от злости, от мстительного желания напугать эту упрямую девчонку. — Всех выловили и передушили, как цыплят…

Она потрясенно смотрела в его побелевшие глаза.

— Всех? А ты?

— Чего тебе надо от меня? — крикнул Мазниченко. — Я жить хочу, понимаешь? Жить хочу! Ты это понимаешь?

Ольга перевела дыхание, приглушая щемящую боль.

— Понимаю, — едва шевельнула бескровными губами. — Ты хочешь жить. И не как-нибудь — с шоколадом…

Вспышка миновала, Мазниченко шел, опустив плечи и глядя под ноги.

— Все тогда трепались кто во что горазд, — сказал он вяло. — Вспомни… Строили из себя героев. «Будем воевать на чужой территории… Победим малой кровью». А что вышло?

Много раз слышала теперь Ольга, как люди вспоминали эти громкие заверения. Иные — с болью и недоумением. А иные — с откровенным цинизмом, как вот Мазниченко. «Я плюну ему в глаза!» Но она овладела собой. Еще не все сказано.

Ольга уже была спокойна.

— Что значит жить, Мазниченко?

Он искоса взглянул на нее:

— На философию потянуло?..

Она не слушала его. Ее мучила мысль: «Неужто никто никогда не узнает об этом разговоре? Никто и никогда?..»

И как в давние школьные годы, ей захотелось сверхчеловеческим усилием преодолеть границы возможного и сделать так, чтоб Мазниченко могли услышать Максим и дядя Матвей.

А мысли Мазниченко метались по другому кругу: «Неужели когда-нибудь кто-нибудь узнает обо всем, что было? Свидетелей нет. Их не может быть… Гестапо — это все равно, что тот свет. С того света еще никто не возвращался… А в случае чего — я оправдаюсь. Я буду преданно работать, не жалея сил. Я тоже мучился! И мне несладко было…»

Тех свидетелей не будет. Но, может быть, следует подумать о других — свидетелях защиты? И Мазниченко улыбнулся Ольге, приветливо и даже весело:

— Послушай, Оля! На кой нам разводить всякую скучную философию? Мы молоды, здоровы, слава богу, — что нам надо? Немножко радости, всего немножко… Ведь молодость не вернется! Есть такая песня…

Он знает, как завораживает девушек его взгляд, его приглушенный, как бы проникнутый внезапной страстью голос, они теряются, они тают… Этой тоже не много нужно. Ветер в голове.

— Оля! — он коснулся ее руки. — Приходи ко мне. Есть патефон. Дружок придет — он ловко у немцев шоколад и консервы выманивает. Приходи?

— Приду — ну и что? — как бы не понимая, смотрела на него Ольга.

— Как «что»? Посидим, развлечемся.

— Поцелуемся разочек…

Мазниченко засмеялся. Он так и знал. Только пальчиком помани…

— Может, и не разочек, — смеялся он. Соломенная прядь трепетала над чистым лбом. Сверкали белые зубы.

Не понял ее взгляда, не услышал ее странно приглушенного голоса. Слышал только себя.

— Эх, Оля! Молодость наша, что облачко. Пока не растрепал ветер…

«Он хочет жить! — била в виски тяжкая мысль. — Любой ценой… Пусть руки в крови — он хочет жить! Пусть мир погибнет — он хочет жить! А мы ему доверяли. Мы его выдвигали… Он рвался вверх, сволочь… Сколько таких крыс! Будьте вы прокляты!»

— Мазниченко, — сказала она, улыбнувшись, — признаюсь тебе: я целовалась с парнями. Но так еще не доводилось.

— Как?

— Так, чтоб меня в это время охранял часовой с автоматом. — Она нервно рассмеялась.

— Что ты мелешь! — крикнул Мазниченко. Внезапный страх превратил его лицо в гипсовую маску. Ольга смотрела в его побелевшие глаза и смеялась.

— Ха-ха!.. И чтоб после поцелуя кататься на автомобиле. С красивым офицериком…

Но тут же прикусила язык. «Идиотка, — выругала себя. — Выскочила раньше времени… Могла же я, прикинувшись дурочкой, заманить его к себе и дождаться Максима. Ох, Максим! Максимчик… Чубатый, родной, не гляди так на меня».

Мазниченко наконец поборол оцепенение.

— Что ты мелешь? — он сжал кулаки.

Ольга отступила на шаг. Правая рука в кармане плаща дрогнула и застыла. Мазниченко сжал губы. Как загипнотизированный, он смотрел на ее руку.

Навстречу им шли двое прохожих. Мужчина и женщина. В ватниках, с узлами за спиной. Женщина смерила Ольгу неприязненным взглядом и, пройдя, сказала громко:

— Кавалеры, барышни… Холера б их взяла!

— Иди на два шага впереди, — приказала Ольга. — И знай…

Он шел впереди, боком к ней, и сыпал словами:

— Послушай, Оля… Как ты могла подумать? Это недоразумение… Разве ты меня не знаешь? Слушай, Оля… — И вдруг, вытянув шею, злобно зашипел: — Иди! Говори! Что ты скажешь? Кому?..

— Сам пойдешь и сам скажешь, — Ольга на миг задержалась, выхватила из кармана пистолет и сразу прикрыла его кожаной сумочкой. — Иди!..

Мазниченко ошеломленно смотрел на нее. «Кто же она?»

— Что я должен сказать? Кому? — губы его прыгали.

— Середе или Ивану Ивановичу.

По его полным ужаса глазам она поняла, что эти имена ему знакомы и что оба они целы, не схвачены. Но она поняла и другое: живьем его не взять. Им владел сейчас лишь безмерный страх. Мог упасть на колени. Мог сигануть зайцем. Мог заверещать на всю улицу. Только б не видеть из-под сумочки черное дуло.

— Оля, что ты, что ты?

Она шла, прижав руки к груди. В правой — маленький пистолет. В левой — сумочка, которая его прикрывает.

Каждый шаг ступала осторожно. Словно по минному полю. Оглядеться бы вокруг… Нет, не спущу с него глаз ни на миг. Где мы? Неужели Саксаганская? Да. Сейчас будет угол. Круто вверх пойдет Владимирская. Еще одна глупость. Не заметила, как вышли на людные улицы. Надо было переулками, переулками…

— Оля…

— Молчи.

Он шел зыбким, неверным шагом. И то и дело утирал рукавом вспотевшее лицо. А она смотрела ему в спину и говорила себе: «Он уже никого не выдаст». Все остальное, все, что мучило ее в эти дни, — и собственная жизнь, и даже судьба матери — все потеряло цену. Одно оставалось в мире: он не выскользнет из ее рук.

Подошли к углу, Мазниченко бессмысленно переступил с ноги на ногу и рванулся вверх по Владимирской. Ольга отвела кисть и нажала курок. Прозвучал выстрел. Мазниченко боком упал на край тротуара, выкинув руки вперед.