Чтение онлайн

Вышибала легонько подтолкнул Бойко в спину, от чего тот едва не пропахал носом застеленный свежей соломой пол. Паренек обернулся, готовый дать отпор, но тут кто-то дернул его за рукав. Ветер и Рыж уже подвинули выпивох за одним из столов, разжились снедью и уплетали ее за обе щеки. За рукав же Бойко дергала миловидная, круглолицая девушка с подносом, заставленным кружками.

– Будешь носом водить, эти двое все слопают без тебя, - промурлыкала она, - с ними нужно ухо востро держать, особенно, такому как ты.

– Какому такому?
– Бойко вспыхнул и забыл о вежливости.

– Такому, - хихикнула девушка и умчалась, позванивая кружками.

Раздосадованный Бойко поплелся к друзьям и уселся рядом на лавку. Ветер молча подвинулся, освобождая ему место и придвигая поближе плошку с дымящимся кушаньем, судя по запаху - то ли тушеному кролику, то ли голубю с морковкой. Корчма гудела от разговоров, на троицу никто не обращал внимания. Бойко слегка расслабился и принялся уплетать горячее, макая в подливку ломоть свежего хлеба.

– Ветер, а что дальше-то было?
– с набитым ртом спросил паренёк. Ветер и Рыж снова переглянулись. Рыж дернул плечом, как бы говоря: ты эту кашу заварил, сам и расхлебывай.

– Что было? Приволокли меня к князю тамошнему, главному болотнику. А он ростом-то невелик оказался, только волосами зарос так, что одни глаза и видны. Сидит он что твой паук, трон у него из широкого пня, а по сторонам стена из веток сплетенная, да какими-то ползучими цветами увитая.

– Как ты все разглядел, ведь ночь была?
– усомнился Бойко.

– Ночь-то ночь, да у них все болото светится призрачными синими огоньками, а вокруг островка, где трон, эти огоньки в прозрачные шары собраны, вроде как светильники. Живой огонь болотники не очень любят, факелами почти не пользуются. Да и на что им огонь, когда они сырое едят. Сидит их князь, а по сторонам - дружинники с копьями, почти голые, так, срам прикрыт какими-то обносками. Меня швырнули под ноги им, на своем языке булькают, решают, что со мной делать. Князь ко мне по-нашему обращается, спрашивает что-то, а я со страху то ли все слова забыл, то ли он так говорил, что я не уразумел. Они снова забулькали, заволновались, позвали кого-то...Вот тогда я ее в первый раз и увидел.

– Кикимору?
– Бойко от нетерпения подскакивал на месте как уж на сковородке.

– Кикимору, - кивнул Ветер.
– Я к тому времени отупел уже от страха, смирился, что убивать будут, стою на коленях, и меня волнует только, что сучок больно впивается в кожу, а пошевелиться не могу. Смотрю в землю, вдруг вижу, лапки гусиные перед носом прямо. Я так удивился, что глаза поднял, а там от колен и выше девичьи ножки, ладные такие, бедра крепкие, плоский живот и маленькие грудки с темными сосками. Вся эта краса только гривой волос прикрыта и бусами да браслетами. Смотрит на меня это диво дивное, а я - на нее, рот раззявил. Она тихонько так засмеялась и спрашивает меня: кто таков и что тут ночью делаю, разве про закон не ведаю?

Я отвечал, что про закон ведаю, да проиграть спор не могу, потому что я никогда не проигрываю. Говорю, не держал злого умысла, заблудился с перепугу. Хотел только в роще у ручья переночевать, да воды в доказательство набрать оттуда.

Кикиморка перевела все это своему князю, он нахмурился, что-то булькнул. А вокруг как загалдели все, копьями застучали. Тот болотник, что меня вез, ткнул меня древком в спину так, что я под ноги кикиморе повалился. Она тоже нахмурилась, хотела было рот открыть, да смолчала. Я краем глаза увидел, как князь болотный ей головой покачал, мол, уйди, не вмешивайся. Князь приказал меня в темницу посадить до утра, а на рассвете утопить. Дружина потребовала. Давеча у них какой-то хмырь болотный погиб, застрелили его из арбалета прямо в роще. Вот они на меня и подумали. Затолкали в клетку, чуть больше короба - ни встать, ни лечь, но путы сняли. Саднило нещадно, кожа вся струпьями покрылась от них, и двигаться я так и не мог.

Ветер перевел дух, приложился к кружке с медовухой. Рыж слышал эту историю очень давно, с тех пор они не обсуждали, ту ночь, а потому внимал сказанному не меньше Бойко, только что на лавке от нетерпения не прыгал.

– А дальше? Что дальше-то? Как ты выбрался?
– Поторопил Бойко, цапнув кружку с медовухой, отпил и поперхнулся от крепости. Ветер добродушно усмехнулся и похлопал его спине.

– Выбрался благодаря кикиморе той. Уже светало, когда она пришла. Сунула мне в рот какую-то бутыль, влила в горло жидкость, я, вот как ты сейчас, чуть не сгорел изнутри, но столбняк отпустил. Она клеть отперла, я кулем вывалился наружу, она что-то зашептала надо мной и все раны закрылись, даже царапина от сучка на колене. Я было встал, но меня качнуло от слабости, и я за нее уцепился. Она наощупь шелковистая, как шкурка у котенка. Стою я, пялюсь в лицо ей. Глаза у нее красивущие, а губы как ягоды, но самое невероятное - золотые узоры под кожей. Чем дольше я смотрел, тем ярче они становились, и мне казалось, они вот-вот в слова сложатся, я пойму что-то важное тогда. Она меня встряхнула и по мордасам съездила так, что искры из глаз полетели. Я протрезвел немножко. Кикимора спрашивает: бежать сможешь? Надо уходить, не то поздно будет. Мы и побежали, да только с ее ногами быстро не побегаешь. Она отстала сразу, рукой махнула, дорогу показала. Я уперся: не пойду, говорю, без тебя. Кикимора рассердилась на меня-тупицу и говорит: первый раз вижу придурка, которому жизнь немила. Я тут опомнился уже, а она меня повела к ручью - плыть-то ей сподручнее, тем более, по течению. Мы нырнули, вода студеная, я чуть не утоп, так грудь сдавило от холода. Она меня вытолкнула, плыть помогала, пока я не разогрелся. До рощи мы вплавь добрались, там на берег выкарабкались. Уже солнце встало, за мной поди уже охота началась, а я все наглядеться на нее не мог. И сам не понимаю, что на меня нашло. Она меня гонит, сердится, а потом расплакалась. Я, говорит, знаю, что ты не виноват, что не убивал, и князь знает, да только у болотников и князь лишь первый среди равных, а большинство решило, что ты виновен. Беги, говорит, скорее, не то зря всё. Хотел я, было, поспорить, да тут зашумело что-то вдалеке. Кикимора встрепенулась, залопотала на своем языке, и ливень пошел такой сильный, что впору ослепнуть и оглохнуть, гроза разбушевалась, а над нами - чистое небо. Я развернулся и побежал к детинцу. Пока сквозь грохочущий ливень и сверкающие молнии бежал, на меня ни капли не упало.

Ветер полез за ворот и вытащил веревочку, зажав в кулаке какой-то предмет.

– Знаешь, что в этом самое удивительное?
– спросил он Бойко.
– Уже дома я обнаружил, что всю дорогу сжимал кулак, а когда хотел разжать его, то не смог. Рыж помогал. Кикимора мне на прощание подарила оберег от самой себя...

Ветер раскрыл кулак и выпустил на свет круглый серый камешек с дырочкой посередине - громовой камень.

– Этот дурень даже имя ее не спросил, - фыркнул Рыж над ухом Бойко.
– Засмотрелся на голую бабу, пусть и зеленую.

– Посмотрел бы я, как ты имя спрашиваешь, когда тебе смерть на пятки наступает.
– Ветер беззлобно пихнул кулаком Рыжа, спрятал оберег и уткнулся в кружку.

– И что, с тех пор ты ни разу ее не видел?
– Бойко задумчиво проследил взглядом за исчезающим за пазухой камешком.

– Видел. Несколько раз во сне. Сегодня вот опять...- Ветер покосился на хрюкающего в медовуху Рыжа.
– Ну, давай, глумись уже вслух.

– Ой, что это были за сны...
– заржал корчемник.
– Ножки ладные, грудки крепкие... Жениться тебе пора, Ветер, я тебе давно это твержу.

– Кто бы говорил, - хмыкнул Ветер и покосился на пробегающую мимо круглолицую девчонку.
– Вон, Нежина заждалась тебя, небось, да ты не спешишь.

– Ветер, а ты, часом, не выдумал все это? Разыграть меня решили?
– Бойко подозрительно насупился. Ветер и Рыж в который раз переглянулись и расхохотались. Паренек покраснел как свёкла, даже уши загорелись, выскочил из-за стола и рванул прочь - на сегодня с него достаточно впечатлений.

Названые братья поглядели ему вслед. Ветер коснулся громового камня через рубаху, а Рыж цокнул языком. Столько лет утекло. Ветер старался не думать о том, что с ней стало, с той кикиморой, после его спасения, ведь она пошла против своего рода. Столько лет он просто жил, радуясь каждому новому дню, только во время грозы становился сам не свой.

Левзея проснулась, едва первый солнечный луч коснулся верхушек деревьев. На болотах царил серый сумрак, разгоняемый лишь мертвенным голубоватым светом от гнилушек. Княжна любила спать под открытым небом, чем вызывала недовольство родни и свиты - ведь кто-то должен был оставаться с ней в таком случае. Под ногами сонно заворочался щур, кикимора нежно погладила его по носу, самой чувствительной части бронированного ящера, и с разбегу нырнула в воду. Отец устал спорить с дочерью, менять охрану, не успевающую уследить за свободолюбивой княжной, и, в конце концов, подарил ей безупречно выдрессированного боевого щура. В черной воде Левзея без труда отыскала Ромашку, свернувшуюся клубочком на илистом дне. Болотники предпочитали спать на глубине - и прохладнее, и тише, и слепящий солнечный свет не режет глаза, превращаясь в рассеянную дымку. Щур, последовавший за хозяйкой, поднял со дня тучу песка и ила, игриво ластясь к обеим кикиморам. Сонная Ромашка вынырнула вслед за сестрой у заболоченного берега, поросшего осокой и камышом. Кикиморы растянулись на прохладной траве, щур остался в зарослях неподалеку.