Чтение онлайн

– Что ты задумал? Что ты еще задумал?! Ты бросай свои интеллигентские штучки! – почуяв недоброе, крикнул Черный, но он, конечно, не удержал бы меня, даже если б захотел.

Наверное, охрана Равновеса ожидала моего возвращения, или он предупредил их каким тайным знаком, только паланкин стоял, словно поджидал меня. Охрана Равновеса разогнала просителей, и вокруг паланкина было абсолютно пусто, словно специально для меня приготовили местечко. Не раздумывая, я рванул полог, скрывающий Равновеса, и выпалил:

– Господин, выслушай теперь меня! Я прошу!

И я замолчал, пораженный увиденным.

Равновесом была женщина, что само по себе не было чем-то странным – мало ли, кто может быть родней Богу! Только это была, несомненно, очень старая и немощная женщина, я бы сказал – бабка лет восьмидесяти. И к тому же разодетая в пух и прах, как молоденькая принцесса.

Судя по всему, она была айком – на ней было нарядное шелковое кимоно, розовато-желтое, как персик, разукрашенное яркими, нежного цвета цветами и райскими птицами. Под грудью блестел широкий алый пояс; на фоне этих цветных нарядных тканей её руки, темные, морщинистые, с узловатыми грубыми пальцами, унизанные какими-то колечками, смотрелись дико и неуместно.

Но всего страннее была маска на её лице, по обеим сторонам которой на грудь спускались длинные разноцветные ленты. Нежно-розовая, как личико молоденькой девушки, тонкая фарфоровая маска, красиво разукрашенная умелым мастером, с выложенными тонким бисером серебряными слезками, с нарисованными на веках крыльями голубых бабочек, с удивленно приподнятыми дугами бровей тоже была прикреплена к голове лентами, завязывающимися на затылке. Седая грива, украшенная нитями бус, какими-то блестящими мелкими колокольчиками, позванивающими при каждом движении её головы, уложенная в замысловатую прическу над розовым фарфором, довершала этот странный вид.

Когда первый шок от увиденного у меня прошел, я молча поклонился – с должным почтением, как и полагается кланяться старшему, – и твердо произнес:

– Услышь теперь мою просьбу, Старшая. Я знаю, в твоих силах выполнить это. Та женщина, о которой шла речь, она заслуживает наказания. Она человек нехороший; она причиняет такое горе...

Старуха хихикнула; теперь, когда я видел её, шептать и притворяться смысла не было.

– Это называется хаккаран, – подсказала она мягко; голос у неё оказался дребезжащий, как и у любой старухи. – Думаю, ты еще повидаешь их, хотя с этими тварями лучше не встречаться. А насчет наказания… ты и сам можешь, думаю. Ты же видишь, что я в маске? А другие – нет, не видят. Ты и сам Равновес, дружок. Разве не тебя называют Слепым Мастером? Это одно и то же. И разве рассказ твоего друга ни о чем тебе не сказал, и ты не узнал своих способностей в его словах и описаниях? Думаю, узнал; только ты боишься признаться себе в этом. Так смертельно больные скрывают от себя самих свою болезнь; но ты не болен. Скоро ты привыкнешь к своему дару и научишься им пользоваться. Так чего ты хотел бы пожелать этой злой женщине? Желай: все исполнится. Только месть – палка о двух концах. Тебе придется думать о людях, которые окружают того, кому ты задумал мстить. Они могут любить его. Они могут страдать от его страданий, как тот, кого ты пожалел сегодня.

Я криво усмехнулся; в голове моей творился хаос, но …

– Не бойся, Старейшая, – ответил я. – Ты же сама сказала, что я умненький принц… я не обижу людей. Я только пожелаю этой женщине, чтобы всякий раз, когда она так относилась к людям, когда её равнодушие и жестокий эгоизм ранил бы кого-то, её вина возвращалась бы к ней, и все показывали бы на неё пальцами говорили: «Это она виновата. Она воровка». И она не смогла бы спрятаться. И пусть ей не верят… нет, не могу выразить! Пусть она сама знает, что виновата: да, так. Тогда она поймет, что на каждой гадости будет попадаться, и ей придется выбирать: либо честно жить, чего ей до боли не хочется, либо каждый раз попадаться и испытывать жгучий стыд.

Старуха с сомнением покачала головой.

– Умный принц, – произнесла она. – Ты придумал ей страшное наказание. Ты еще не осознаешь всю силу и весь ужас сказанного, но для неё это будет равносильно гибели. Ты её убиваешь. Впрочем, она ведь хаккаран… этих тварей нельзя жалеть… Поспрашивай своего друга – он, кажется, ученый? Он должен знать что-нибудь об этих тварях. Но как ты умен! Никто и никогда не придумывал управы на хаккарана! Только вонзив ему нож в сердце, можно было его убить, а ты… ты, сиятельный, случайно не Торном зовешься?

– Совершенно случайно – Торном, – ответил я. Старуха покачала головой:

– Да, да…тебя ждет великое будущее. Мало того, что ты Торн, так ты еще и Равновес!

– А вот тут ты не права, – ответил я хладнокровно. – Я не стремлюсь к славе, и обычно пребываю в тени своего друга, Зеда, как и положено Торну.

– И я о том же. Твой друг – просто человек, смелый, отважный, сильный, но ты – Равновес, зеркало, в котором отражаются люди такими, какие они есть. Если ты будешь всегда рядом со своим другом, у тебя не будет выбора; возможно, твоя слава превзойдет его славу. У тебя нет выбора.

******************************

Зед спал.

Его сон отличался от сна обычных людей. Словно лунный карась, сверкающий перламутровой чешуей, играющий в пруду по весне, его сознание то погружалось в темную глубь сна, то выныривало на поверхность.

Зед просыпался, и видел перед собой тлеющий огонь, оплетенные ветвями вьющихся растений Врата и шумящий лес. Пахло дымом, поднимающимся от костра, и свежей весенней зеленью, и Зед с удовольствием вдыхал эти запахи зижни. Запах дыма напоминал ему о дальних дорогах, о поселках, которые встречаются на его пути, и Зед снова погружался в сон, в котором впереди его ожидали перемены, и их приближение, и предвкушение этих самых грядущих перемен, которые непременно настанут, волновало ему кровь.

Он слышал все шорохи, все звуки вокруг.

Он слышал все шорохи, все звуки вокруг.

Трещали сырые сучья в костре,

Тоненько жужжали москиты в сыром лесном воздухе, шумел утренний ветер в вершинах деревьев, и просыпающееся солнце открашивало тоненькой алой каймой самые краешки деревьев. Зед ладью отирал лицо, отнонял роящихся мошек, ломал еще хрупких веточек – они были еще живые, сочно пахнущие на сломах, – и кидал их в костер. Огонь словно замирал под ворохом топорщащихся в разные стороны прутьев, и начинал валить дым. Мошкара рассеивалась, и Зед снова засыпал, обхватив ладонями плечи.

Когда он закрывал глаза, все это мгновенно исчезало. Даже запах леса испарялся, и в ноздри Зеда ударял смрад от горящего старого жира. Лунный карась уходил в темную холодную глубину, и в толще вод тускнела его серебряно-перламутровая чешуя, а Зед всем своим существом погружался в темные времена, и забывал о том, что на самом деле он спит под сосной в шумящем лесу.

Он видел перед собой лестницу, долгую каменную лестницу, украшенную гранитными уродливыми истуканами, лестницу о трех тысячах трехстах тридцати трех ступенях. Было темно – солнце просыпалось в этом мире где-то совсем уж высоко, и красной полоской проглядывало между черными, как уголь, облаками. Оно не освещало ничего, кроме самого себя, и совершенно не грело просыавющийся мир. Впрочем, мир кажется был мертв – или таился так глубоко и так далеко от солнца, что тому не для кого было светить, и оно вставало в полном одиночестве, окрашивая края тяжелых облаков багровым светом. Интересно, что наполнило эти облака сажей, подумалось Зеду. Костры жадных наоргов?

Что там, за перилами этой лестницы – Зед не видел. Он видел лишь крошащийся камень, отгораживающий ступени от… от чего? От скал, в которых она была вырублена? От пустоты, небытия? От бездны, дно которй было укрыто туманом?

В тишине и темноте казалось, что лестница и в самом деле висела в пустоте, и Зед усмехался, понимая, что все окружающее его похоже на сказочную, небывалую реальность.

Скрипели цепи, на которых висели фонари из такого старого, ржавого железа, что, казалось, еще чуть-чуть – и они просто рассыпятся, распадутся на множество источенных рыжей ржой чешуек. Огоньки в этих фонарях еле еплились, но ве же горели. И две дорожки этих тусклых, еле тлеющих огенных светляков вдоль каменной лестницы указывали ему путь, теряясь вдалеке в темноте окончательно.