Чтение онлайн

С этими словами король повернулся к Генриетте и обвил рукой ее талию.

— Что, если мы посвятим часок друг другу, мое сердечко? Забыть обо всех государственных заботах в ваших объятиях — единственное, о чем я сейчас мечтаю. И мне так легко забыть о них, когда со мной рядом вы.

— Неужели вы говорите правду? А мне кажется порой, что все обстоит совсем иначе.

— И я бываю не в себе, но вы знаете меня лучше, чем я сам, и знаете также, что вы... несравненны!

Генрих привлек к себе молодую женщину, поцеловал в шейку, и они удалились, тесно прижавшись друг к другу и уже не обращая никакого внимания ни на мадам д'Антраг, ни на Лоренцу. Но ни та, ни другая словно бы и не заметили их ухода: мадам д'Антраг привыкла к подобным сценам, а Лоренца была слишком занята своими мыслями.

Если бы сейчас в особняк д'Антраг заглянул прорицатель и предсказал Генриху, что завтра в этот час он будет целиком и полностью исцелен, — и к тому же навсегда! — от своей страсти, которая не отпускала его столько лет, возвращая после любых бурь в объятия мадам де Верней, король бы ему ни за что не поверил.

А между тем...

У Генриха с утра было дурное настроение.

Скорее всего, из-за того, что ночью он совсем не спал. А если спал, то слишком мало!

Вернулся он поздно, успокаивая себя надеждой, что Мария видит уже десятый сон, но его ждал сюрприз: его супруга сидела на кровати перед блюдом с засахаренными фруктами, а Леонора Кончини, не прячась на этот раз под вуалью, что-то говорила ей с доверительным видом, показывая документы, которые, судя по выражению ее лица, были очень важными. Увидев короля, Кончини тут же опустила вуаль и исчезла, словно по волшебству, незаметно спрятав и бумаги.

Генриху страшно хотелось спать, и он поостерегся задавать какие-нибудь вопросы, отодвинул поднос к изножью кровати и со вздохом облегчения улегся. Напрасно он понадеялся, что уснет. Его царственная супруга открыла рот, но совсем не для того, чтобы положить туда сливу, которую держала кончиками пальцев, а для того, чтобы устроить супругу грандиозную сцену. У нее все было наготове с того самого мига, как она удалилась из гостиной де Сюлли. Сейчас все пошло в ход — и «пародия на правосудие», имевшая место в Арсенале, и присутствие «развратницы-маркизы» на этом собрании, и ее «постыдная связь» с Генрихом. Не обошла она и «преступное» попустительство убийце, которую он не замедлит уложить к себе в постель, если уже не сделал этого!..

Попытавшись, но тщетно, превратить мстительное соло в примирительный дуэт, Генрих встал, надел халат и домашние туфли, взял под мышку подушку и отправился досыпать на свою половину, где все лампы были уже погашены. Впрочем, спать ему оставалось совсем немного.

Недосыпание явно мешало ему работать в это утро. К тому же и погода была прескверная — холодная, темная, снежная. Когда он изучал последнее донесение своего посла из Испании, музыка, затопившая дворец, ворвалась к нему в кабинет, и настроение Генриха из дурного стало убийственным. Балет! Идиотский балет «Нимфы Дианы», который королева репетировала, чтобы показать его на Масленицу в Большом зале Арсенала. Только этого ему не хватало!

Мария просто с ума сходила по этим балетам, где первая роль всегда отводилась ей — денежная кубышка в роли Дианы, каково это?! — зато все остальные роли распределялись между самыми красивыми и знатными барышнями.

Рваный ритм музыки заполонил королевский кабинет и настырно лез Генриху в уши, поэтому он решил прогуляться и позавтракать с де Сюлли. В сопровождении капитана королевской охраны господина де Монтеспана и своего друга Беллегарда, главного конюшего, которого они прихватили по дороге, Генрих шел, сцепив руки за спиной и втянув голову в плечи по галерее, где порхали, репетируя, милые барышни. Генрих шел, углубившись в свои мысли, как вдруг Беллегард воскликнул:

— Взгляните, сир! Мадемуазель де Монморанси само очарование!

Король поднял глаза, и мир в один миг рухнул. Нимфы, лишь слегка задрапированные прозрачными туниками, как раз потрясали в этот миг дротиками, делая вид, что собираются их метнуть. Генриху показалось, что он видит перед собой белокурого ангела, его синие глаза и алые губы улыбались, а дротик полетел прямо в королевское сердце... Король пошатнулся от удара и, возможно, даже упал бы, если бы Беллегард не подхватил его.

— Вам плохо, сир?

— Нет... Я сражен... Ослеплен... Сожжен единственным взглядом... Проводи меня ко мне в кабинет!

Через несколько минут, вновь обретя ясность мыслей, Генрих попытался понять, что с ним произошло. Никогда еще он не испытывал ничего подобного. И хотя дротик восхитительной красавицы не коснулся его буквально, он все-таки был на самом деле сражен и околдован, он, пятидесятипятилетний мужчина, беззаветно влюбился в дитя четырнадцати лет от роду. Было над чем посмеяться! Генрих попытался истолковать свое влечение более достойным и простительным образом: Шарлотта была дочкой коннетабля де Монморанси, одного из старинных друзей Генриха, он знал ее еще младенцем (даже если в глаза никогда не видел), и любовь, так внезапно вспыхнувшая в нем, могла быть только отцовской!..

И словно бы для того, чтобы укрепить короля в этой иллюзии и напомнить ему о его годах, тем же вечером с ним случился сильнейший приступ подагры, который уложил его в постель на добрых две недели. Предоставив де Сюлли и Виллеруа разбираться с государственными делами, Его Величество позволил себе немного помечтать и распорядился, чтобы Бассомпьер и Граммон читали ему вслух «Астрею» Оноре д'Юрфе, последнюю литературную новинку, пользовавшуюся небывалым успехом. Роман повествовал о платонической любви, о пастухах и пастушках, влюбленных и деликатных. Генрих, лежа на постели с увлажненными глазами и еще не ведая всей силы своей страсти, старался себя уверить, что его нежность к Шарлотте исключительно отцовская... О чем он не замедлил сообщить ей, когда она вместе со своей тетей, герцогиней Ангулемской, пришла навестить во время болезни.

К несчастью, несмотря на юный возраст, Шарлотта была уже просватана. И кто был ее женихом? Молодой красавец Бассомпьер, которого Генрих так любил!

Мысль о ее браке доставила королю столько мук, что когда он встал на ноги, то не удержался и спросил у самой Шарлотты, рада ли она предстоящему замужеству с этим молодым человеком. Если она ответит «нет», то король лично положит конец притязаниям юнца.

Юная Шарлотта, услышав от короля во время его болезни признание в любви, не только не посмеялась над старичком за его пылкую страсть по отношению к ней, но, напротив, почувствовала гордость и была полна готовности на нее ответить. На вопрос же короля она, потупив глаза, печальным голосом сказала:

— Такова воля моего отца, сир, и у меня нет оснований думать, что с избранным им женихом я буду счастлива...

Эти слова были произнесены с величайшим смирением, им сопутствовал вздох и скорбный взгляд прелестнейших синих глаз. Генрих запылал, будто стог соломы. После мучительной ночи и бесплодной борьбы со страстью и ревностью, он призвал к себе поутру нареченного «чуда красоты» и сказал ему примерно следующее:

— Вы знаете мое расположение к вам и вашей семье. Мне показалось, что я до сих пор не слишком заботился о вашем процветании. И я решил женить вас на мадемуазель д'Омаль и восстановить ради вас герцогство д'Омаль. Вы будете герцогом, мой дорогой!

— Сир, — пролепетал изумленный Бассомпьер, — неужели вы собираетесь вручить мне сразу двух жен?

Генрих глубоко вздохнул и продолжил свою речь:

— Послушай, я хочу поговорить с тобой откровенно и по-дружески. Я до безумия влюблен в мадемуазель де Монморанси, и от этого я пребываю в тоске и отчаянии. Если ты женишься на ней и она будет любить тебя, я тебя возненавижу. Если она будет любить меня, ты возненавидишь меня.

Генрих добавил, что хочет выдать Шарлотту замуж за своего племянника, принца Конде, и оставить ее при дворе как фрейлину королевы, чтобы она стала «утешением его последних дней». Юный Конде был беден, как церковная мышь, и наверняка не откажется получить сто тысяч франков годового дохода с тем, чтобы беспрепятственно отдаваться своей охотничьей страсти, потому как охота ему гораздо дороже дамского общества.