Чтение онлайн

Андрей видел, что, произнося последние фразы, фюрер смотрит только на Альбину и обращается именно к ней.

По знаку Гитлера Рудольф Гесс обернулся вправо, и тут же там открылась дверь и вошли два офицера, один из которых нес квадратный поднос с коробочками, а второй – внушительную пачку дипломов. Они остановились в двух шагах справа от Гитлера, и тот, как не ставший взрослым мальчик, получая наслаждение от этой церемонии, провозгласил:

– За совершение чрезвычайного значения подвига, потребовавшего мобилизации всех сил и особой отваги, рейх награждает подполковника Юргена Хорманна золотым Рыцарским крестом военных заслуг.

Юрген Хорманн сделал три шага вперед, чтобы принять из рук фюрера коробку, лежащую на кожаной, с вытисненным на ней длиннокрылым орлом папке. Слова благодарности Васильев переводить не стал.

Следующим награжденным таким же крестом стал полковник Карл Фишер. Васильев сказал: «Это, наверное, первый разведчик, который удостоился. Они эту штуку реже, чем мы Героя Советского Союза, дают». И слова, хоть и тихие, для Андрея прозвучали громоподобно. Он даже взглянул быстро по сторонам, не услышал ли кто.

Третьей была красивая Лени Рифтеншталь, ей был вручен национальный приз за культуру и искусство – лента через плечо с небольшой, словно автомобильной, шиной. Гитлер сам надел на нее ленту и попросил, чтобы Лени сняла оперу «Долина» не хуже, чем великий фильм «Гармония радости». Все хлопали в ладоши.

А потом действо перешло за грань реальности, потому что Гитлер тут же в зале, на глазах у своих соратников и, возможно, даже вездесущих советских разведчиков – почему бы не оказаться разведчиком вон тому военному, что держит поднос с коробочками орденов? – вручил белые Кресты заслуг германского орла третьего класса троим русским.

– Вы должны понять, – наставительно сказал он, – что отныне вы – предмет зависти, настоящей доброй зависти миллионов жителей земного шара, которых Германия не одарила такими крестами.

Бонзы империи согласно закивали, давая притом понять, что они свои кресты еще получат.

– А теперь, – произнес фюрер, завершив церемонию, – я прошу моих гостей разделить со мной скромный обед. Прошу в столовую.

Откликнувшись на его слова, двери, а вернее, врата в столовую – не менее гигантскую, нежели приемная, – отворились, обнаружив длинный стол под белой скатертью, по обе стороны которого, отступив на несколько шагов, стояли официанты с военной выправкой, в темно-зеленых фраках.

После мгновенного колебания Гитлер предложил руку Лени, и она первой пошла с ним в столовую. Остальные двинулись следом, причем как-то так получилось, что об Альбине разговорившиеся, словно мальчики после звонка на перемену, германские вожди забыли. Васильев сунул пустую коробочку от Креста заслуг в карман и тихо сказал:

– Пахнет дискриминацией.

– А что? – не понял Андрей.

– Летали вместе – им на шею, а нам – как иностранным лакеям. – То ли он был обижен, то ли шутил. Потом добавил: – Жаль, нельзя в «Правде» отметить.

Адъютанты, которых оказалось куда больше, чем было вначале, подходили к гостям и указывали им места за столом. Геринг сел по правую руку от фюрера, по левую – Гесс, далее сидел Гиммлер. Андрей оказался в конце стола и был отделен от Альбины.

Альбина сидела наискосок от Гитлера, и он, пока все усаживались, не раз бросал на Альбину странные недоуменные взгляды, словно был с ней когда-то знаком, но никак не может вспомнить, где и когда. Может быть, Андрей придумал это за Гитлера, но то, что он смотрит на Альбину чаще, чем на других, увидели многие.

– Что делает с женщиной косметика, – не очень вежливо, но добродушно произнес Васильев. Эта фраза предназначалась лишь для ушей Андрея и Альбины. Альбина повернулась на эти слова, не рассердилась, а чуть улыбнулась и встретила взгляд Андрея открыто, не пряча глаз, и Андрей понял, в чем основное различие с прошлой жизнью, – теперь голубые водоемы Альбининых глаз высохли и не грозили наводнением.

Обед обещал быть пресным, только для истории, – никакого вина гостям не было предложено, лишь разносили минеральную воду, потом принесли протертый пресный суп, а фюреру – кукурузный початок, вроде бы политый растительным маслом. Гитлер взял его в руку и обгрызал, наклоняя голову. Черный, столь любимый карикатуристами чуб касался початка. Гитлер двигал челюстями быстро и мелко, подобно крысе. Все молчали, послушно, как школьники, поедая суп.

Молчание нарушил Гитлер, неожиданно сказав:

– Кто-нибудь из вас удосужился сегодня посмотреть на барометр?

Почему-то, задавая этот строгий вопрос, фюрер смотрел на Геринга, который застыл, не донеся ложку до рта. Потом ответил за всех:

– Нет, мой фюрер. А что-нибудь случилось?

– Командующий моей авиацией обязан знать давление атмосферы, – наставительно сказал Гитлер.

– Ты прав, – согласился Геринг.

– А я смотрел с утра, потому что очень тонко чувствую перемены давления. Сегодня семьсот тридцать восемь миллиметров! Практически никакого давления. Я чувствую себя угнетенным и потерял аппетит. Нет, я не хочу сказать, что вы должны разделять мои тревоги и боль, – одному это дано, а другому – нет. Но самое близкое существо должно уметь разделить именно боль – на радость найдется миллион желающих, не так ли, фрейлейн?

Гитлер обращался к Альбине. Он вытер рот салфеткой и отбросил объеденный початок на тарелку.

– Да, господин Гитлер, – сказала Альбина, глядя на фюрера, и тот, первым метнувшись зрачками в ее сторону, отвел взгляд.

Русская пленница заинтересовала фюрера – каждый из присутствовавших здесь друзей и слуг Гитлера старался понять, насколько важна эта информация, может ли внимание перейти в действие, а если так, то к чему это может привести. Люди старались не переглядываться, ибо фюрер мог перехватить взгляд – это уже бывало раньше и ни к чему хорошему не приводило. Фюрер был всегда осторожен с соратниками, с близкими – тем более, но ни один из них после смерти Рэма и Штрассера не дал основания заподозрить его в измене. И так как взоры фюрера были обращены вовне империи, то остальному окружению отводилась роль соратников, хоть и подозреваемых в возможной, потенциальной неверности, но пока нужных и полезных.

Тем временем сменили приборы и стали разносить рыбу и вареный картофель.

И в этот момент самого старого и мудрого человека за столом посетила невероятная – хотя разве на свете бывает невероятное? – догадка. Он понял, кого увидел Гитлер в Альбине. Она была тенью Гели Раубал. Именно тенью. Все было схоже – и цвет волос, и форма носа, и полные губы, и громадные голубые глаза, но если Гели буквально сверкала молодостью, здоровьем – от нее будто пахло мускусом, чтобы привлекать самцов, – то Альбина была Гели, у которой отняли свежесть, молодость, звериное страстное начало, но вместо этого боги наградили ее завершенной деликатностью и изяществом облика, будто Гели прошла через какие-то невероятные испытания, как сквозь сказочную купель, и от нее остался прекрасный, правда, увядающий дух красоты.

Канарис на мгновение зажмурился, чтобы изгнать видение Гели, которую неоднократно видел и отлично помнил, хотя не был с ней достаточно знаком, не относясь к друзьям дома фюрера, однако интересовался ею и до конца не был уверен, что Гели умерла своей смертью, а не была застрелена фюрером в припадке гнева.

Когда он открыл глаза вновь, то увидел, что над ним стоит официант, ждет, когда тот возьмет с блюда горячее, но Канарис даже не заметил, что ест. Только бы не проговориться, только бы не подать виду… информация такого масштаба может стоить головы, а может сделать могущественнейшим лицом в государстве. Ведь Альбина при «разделе имущества» досталась ему – допрашивал ее сам Канарис, который многое узнал о ней с помощью тихой учительницы немецкого языка, этакой пожилой мышки, приставленной к Альбине.