Чтение онлайн

Историография русского правого дела в 1920-е гг. в эмиграции дополняется и работами А.Н. Закатова, который опубликовал весьма важные материалы, посвященные Дому Романовых в изгнании, и в ряде статей осуществил обобщение известных ему материалов по истории работы Государева Совещания. В этом же ключе следует признать существенный вклад в разработку проблем легитимистского движения, сделанный А.В. Серегиным. Он на основе материалов ГАРФ осветил вопросы функционирования легитимистского Союза Русских Государевых Людей 23 . Помимо прочего, работы А.В. Серегина в определенной степени обобщают исследования идеологии русских правоцентристов и других правых, однако исследование на сегодняшний день остается лишь в формате диссертационного исследования, не оформленного в законченный монографический труд. Гораздо сильнее работ Серегина – труды петербургского исследователя П.Н. Базанова. Среди отечественных эмигрантоведов именно этот исследователь написал наибольшее количество работ по русским правым. Разработанный этим автором категориальный аппарат для разделения русских правых на политические группы следует признать наиболее соответствующим действительности. Работы О.В. Марченко, В.А. Митрохина и других на сегодняшний день не расширяют историографическую базу исследования, а чаще всего повторяют известные положения, не подтверждая их дополнительными историческими источниками из архивных собраний. К сожалению, более историография легитимистского вопроса не расширяется, однако хочется думать, что это лишь временное явление.

Стоит отметить, что на данный момент в силу целого ряда обстоятельств в полной мере исследовать деятельность Российского Зарубежного Съезда 1926 года не представляется возможным. Известно, что накануне работы съезда и в процессе его подготовки велись достаточно тяжелые переговоры П.Б. Струве и сторонников созыва съезда с представителями Торгово-Промышленного и Финансового Союза. Материалы союза, хранящиеся в архиве Дома Русского Зарубежья им. А. Солженицына (Ф. 019), остаются не описанными и не открытыми для исследователей, однако следует предположить, что именно в этом фонде могут находиться ключевые документы по истории данной организации, и публикация документов этого фонда может существенно расширить источниковедческую базу выбранного нами вопроса. Следует также обратить внимание на неполноту исследования процессов истории правого дела в 1920-1925 гг. Несмотря на отдельные публикации, написанные монографии и статьи, до сих пор в историографии не сделано попытки рассмотреть процессы взаимодействия ВМС с другими монархическими организациями в истории русской правой эмиграции с точки зрения логической последовательности и комплексно. В частности, практически не разработан вопрос о деятельности отдельных политических партий правого толка. Остается много вопросов об истории Русской монархической партии во Франции, истории Высшего монархического совета, Союза объединенных монархистов, Русского народно-монархического союза (партии конституционных монархистов) и более мелких кружков и клубов правого толка на всей территории русского рассеяния. В соответствии с этим не исследована в полной мере и идеологическая база русских правоцентристов, идеология которых формировалась не только на основе взгляда правых, но и конституционно-демократического крыла эмиграции. Вовсе остаются неисследованными в отечественной историографии вопросы о взглядах европейских политиков и общественных деятелей на деятельность русской эмиграции. Практически полностью отсутствует взгляд на русских беженцев с точки зрения повседневности со страниц европейских печатных периодических изданий. Во многом открытым остается вопрос о взаимоотношениях русских правых и европейских правых политических партий. Раскрытие данной проблемы не менее важно для историков, т.к. в 1920-е гг. на страницах разных периодических органов, сводок Иностранного отдела ОГПУ неоднократно публиковались утверждения о наличии взаимоотношений между политическими партиями Зарубежной России и стран Западной Европы. В частности, несмотря на публикации в газете «Возрождение» материала о Ш. Моррасе и «Аксьон франсез», данные взаимоотношения до сих пор не отслежены, хотя могут представлять большой интерес со стороны исторического сообщества.

«Мы не поняли того, что помощь белым армиям

являлась залогом победы над тем злом,

которое угрожает всему цивилизованному миру», –

французский военный корреспондент Ш. Риве (1920).

Русская эмиграция формировалась не одновременно и не равномерно на всей территории русского рассеяния. Основные центры русской эмиграции в Европе и на Дальнем Востоке привлекали всех вынужденных уехать из России беженцев, в этих же местах происходило формирование и кристаллизация общественных и политических организаций, которые стали в геометрической прогрессии возникать в русской эмиграции. В данном случае следует отметить, что эмиграция распределялась как на основе социально-экономических условий, так и на основе закрепившихся старых связей эмиграции со своими родственниками. Последнее наиболее характерно для представителей аристократии, которые в массовом порядке прибывали на территорию бывшей Германской империи. Несмотря на то, что после Ноябрьской революции 1918 года Император Вильгельм II отрекся от престола, после чего последовало отречение от престолов представителей местных династий, некоторые прерогативы для проживания здесь местных аристократов все же сохранялись. М.Е. Ерин об этих событиях в Германии писал следующее: «Повсюду в Германии исчезали старые династические властители, без большого сопротивления, почти добровольно. Это бесшумное исчезновение респектабельных институтов было событием, которое поразило многих современников. Да и падение самой монархии Гогенцоллернов произошло в одночасье, обыденно, быстро, под натиском массового недовольства. Под бременем войны монархическое государство власти полностью уничтожило свою легитимность» 24 . В этом же вопросе следует обратить внимание на то, что несмотря на падение монархии, для Германии (Веймарской республики) не был характерен процесс национализации имущества «буржуазного класса». Кроме того, несмотря на революционные изменения, немецкие дворяне и аристократия практически не покидали своих родовых имений. Это характерно также для бывших правящих (и медиатизированных 25 ) династий. Баварские Виттельсбахи, Вюртемберги, Гессены, Гогенлоэ-Лангебург и другие частично сохранили свое имущество (некоторые резиденции были национализированы и стали собственностью государства, как правило, превращены в музейные комплексы) и продолжали проживать в своих резиденциях, при этом сохраняя определенный авторитет в обществе, которым когда-то правили 26 . Для Романовых представители таких династий были прежде всего родственниками, которые так или иначе общались с ними или же предоставляли им кров (пусть и на непродолжительное время) во время изгнания. Так, характерным примером «семейной взаимовыручки» стал переезд Вдовствующей Императрицы Марии Федоровны (датской принцессы по рождению) на место жительство в Копенгаген, где правил ее племянник король Кристиан Х (1912-1947). Об остальных членах фамилии следует сказать чуть подробнее позже. В данном случае мы всего лишь рассмотрели ориентиры для представителей бывшей правящей династии России.

Исследователи также отмечают, что не только для высшей аристократии, но и для представителей придворного ведомства, а также титулованной аристократии проживание на территории Веймарской республики было вполне логичным с точки зрения родственных связей. Бобринские, Кочубеи, Долива-Долинские, Орловы, Мятлевы, Енгалычевы, Немировичи-Данченко и другие проживали в основном на территории Германии. Некоторые изменения в местах проживания аристократической эмиграции произошли уже после 1923 года. Другая часть аристократической части беженцев перебралась на территорию Франции, в числе коих – представители высших аристократических домов: Трубецкие, Оболенские, Голицыны, Шереметевы и др. Во Франции такой близкой связи между титулованными родами практически не было, несмотря на большое количество аристократов во Франции. По сохранившимся же воспоминаниям эмигрантов можно сказать, что сюда ехали как в наиболее стабильную страну, причем некоторые ехали сюда на съемные квартиры и виллы, владельцами которых они стали еще в довоенное время. Проживание для эмигрантов во Франции стало комфортным только после 1923 года, после Капповского путча в Германии и стремительного обесценивания германской марки.

Катрин Гусефф отмечает, что для западного общественного мнения было характерно понимание эмиграции сквозь призму их социального положения. Несмотря на утверждения Верховного комиссара Лиги Наций по делам беженцев Ф. Нансена, на женевской конференции 26 августа 1921 года, о том, что «беженцы принадлежат к различным слоям дореволюционного российского общества, и все они в разной мере подготовлены к испытаниям, которые выпали сегодня на их долю», в целом общественное мнение западных стран было склонно считать эмигрантов «представителями обеспеченных слоев рухнувшей империи, и прежде всего – верной престолу аристократии» 27 . Характерна общая склонность историков преувеличивать преданность аристократии престолу, которая не было уж такой «верной» в действительности, как утверждают некоторые историки. Обращает на себя внимание важное отличие отношения аристократии к монархии в Европе и России. Исследователями фактически доказано, что в России именно аристократия противостояла трону, в то время как в Европе она чуть ли не до последнего защищала существовавший строй. В целом же общество за рубежом представляло эмиграцию достаточно сплоченно. При этом значительный контраст наблюдался как в сфере образования эмиграции, где две трети имело полное среднее образование, чуть более 15% высшее, 12% закончило военные училища, а около 5% и вовсе не имело образования, так и в финансовом и материальном положении беженцев.

Все авторы солидарны в одном – русская эмиграция появилась почти во всех на тот момент существовавших государствах мира и на всех континентах. Наиболее многочисленными русские диаспоры были в Европе (особенно во Франции, Германии, Королевстве СХС, Чехословакии, Польше и странах Прибалтики – т.н. государствах-лимитрофах). Основными центрами политической активности эмиграции поочередно стали Германия и Франция, а также КСХС – будущее Королевство Югославия. Академической столицей русской эмиграции стала Прага (Чехословакия). В Азии центром русской эмиграции стала Маньчжурия со столицей в Харбине, а вторым центром являлся город Шанхай в Китае, где был дальневосточный политический центр Русского Зарубежья. Были русские эмигранты и на африканском континенте. В основном они размещались в Тунисе – центре военно-морской эмиграции сил Белого флота, были отдельные российские граждане на территории Египта (в частности, в Александрии, Каире), отмечено проживание эмигрантов на территории Марокко, в меньшей степени в регионах Сахары, а некоторые русские и вовсе осели на территории Бельгийского Конго (т.н. Экваториальная Африка). Большая часть эмиграции искала место проживания после эвакуации сил Русской Армии барона П.Н. Врангеля в ноябре 1920 года из Крыма, хотя отдельные эмигранты уехали из России еще раньше. Первоочередным пунктом распределения эмиграции на «южном направлении» эмиграции стал Константинополь (Стамбул с 1930 года). Именно здесь проходило составление первых статистических данных о русских беженцах 28 . По словам заместителя министра внутренних дел Турции Сешфи-паши (министром внутренних дел в 1925-1927 гг. был Мехмед Селим Юбадин 29 ), на апрель 1926 года на территории Турции оставалось «свыше 20 тыс. русских, из коих большая часть “белых”. Главный контингент последних живет в Анатолии. Число безработных весьма невелико. Очень много их находится на работах в Анатолии, они работают в качестве простых рабочих, но очень хорошо вознаграждаются. Много русских беженцев устроилось и осело в Константинополе, Смирне, Трапезунде и Анкаре» 30 . Однако также замминистра не забыл напомнить, что для беженцев есть определенный срок, который не позволяет им находиться на территории Турции более пяти лет. Отвечая на вопрос корреспондента «Вечерней газеты», Сешфи-паша сказал, что «ничто не мешает им принять по прошествии пяти лет турецкое подданство». Как отмечают исследователи, «константинопольский» узел беженцев был развязан лишь к концу 1920-х гг. В целом оценки заместителя МВД Турецкой республики подтверждаются данными исследователей. Количество беженцев в бывшей столице Турции на конец 1925 года составляло менее 6 тыс. человек, в то время как чуть более 20 тыс. находились на территории большей части республики 31 .

Определенную концепцию по географии эмигрантских направлений вывел сербский исследователь М. Йованович. Он выделял три направления эмигрантских потоков: северо-западное, южное и дальневосточное. Мы же считаем, несмотря на согласие с позицией историка, что правомерно выделение северного и северо-западного направления отдельно в силу того, что противобольшевистское сопротивление в этих регионах бывшей Российской Империи не было объединено в единое целое. Таким образом, «северное и северо-западное направление» (Северная область, регионы Прибалтики) эмиграции имело своей целью отправиться в эмиграцию через Норвегию и Эстонию, Латвию, Литву и др. регионы в страны Центральной Европы и Британских островов. Стоит также сказать, что страны-лимитрофы также стали местом средоточии эмиграции, но там эмигранты не были столь многочисленными.

«Восточное направление» эмиграции получило распространение в Китае (Харбин, Шанхай), в меньшей степени в Японии, а отчасти и на Филиппинских островах, однако эмигранты были и на других островах Тихоокеанского региона. Эвакуация белых сил и беженцев на Дальний Восток происходила несколькими маршрутами. Одной из наиболее известных акций является использование Сибирской флотилии под командованием контр-адмирала Г.К. Старка 32 . Эвакуация белых сил в составе отрядов генералов Д.А. Лебедева 33 , Н.И. Савельева 34 , генерал-лейтенанта Ф.Л. Глебова, Омского (Сибирского) и Хабаровского кадетских корпусов, а также других отрядов происходила из Владивостока. По оценке Ван Чжинчэна, в эмиграцию на 30 судах Сибирской флотилии отправились около 9 тыс. человек (среди которых 1800 беженцев, причем около 1500 беженцы из Забайкалья, а 300 человек – беженцы-одиночки) и порядка 7070 военных 35 . С этой же флотилией на пароходе «Эльдорадо» 25 октября 1922 года отправилось в эмиграцию и Сибирское правительство 36 . Последовательно флотилия высадила беженцев в Усуне и Шанхае, где встретила достаточно серьезное противодействие как со стороны местных русских, которые прибыли в Шанхай еще до революции и гражданской войны, так и со стороны консульских служб Великобритании и Франции. Чуть позже флотилия отправилась на Филиппины и, как отмечает Г.К. Старк в своем отчете, еще в местечке Болинао на о. Люзон ее встретили представители Филиппинского отдела Американского Красного Креста, а также «переводчик из русских эмигрантов-социалистов, некий Поспелов». Они же передали, что для приема эмигрантов «подготовлена карантийная станция в бухте Маривелес». Таким образом, русские эмигранты здесь же были зарегистрированы и вынуждены были подчиняться представителям АКК и генерал-губернатора Филиппинских островов американского генерала Леонарда Вуда, который возглавлял колониальную администрацию на Филиппинах в 1921-1927 гг. 37 «Одиссея» Сибирской флотилии на Филиппинах через лагеря в Олонгапо, на о. Минданао окончилась подписанием приказа №352 по флотилии 23 мая 1923 года, содержание которой можно свести к нескольким предложениям: «Завтра Сибирская флотилия как целая, как организованная часть перестает существовать. На Филиппинских островах при кораблях остается маленькая горсточка людей в качестве сторожей для охраны русского достояния. Я остаюсь с ней. … От лица службы Родине спасибо Вам всем, честно служившим ей до последнего часа. П.П. Контр-Адмирал СТАРК». На следующий день последнее в истории флотилии построение личного состава завершило историю военного подразделения российского флота. С этого же момента была прекращена помощь со стороны АКК 38 . Сам адмирал упоминает, что экипаж Сибирской флотилии после прибытия на Филиппины разделился на несколько частей: те, кто остался на кораблях по собственному желанию; те, кто уехал работать в Америку; те, кто уехал на работу на Минданао (остров на юге Филиппинского архипелага); те, кто осел в районе Манилы 39 . Уже позже в конце августа 1924 года сам Ю.К. Старк перебрался в Париж, работая долгое время таксистом. Интересно, что уже в Париже в 1926 году Ю.К. Старк стал делегатом Российского Зарубежного Съезда от Филиппинских островов, хотя фактически уже там не проживал 40 . Контр-адмирал Г.Н. Антонов писал, что для того, чтобы русские эмигранты в Тихоокеанском регионе имели при себе деньги и корабли не достались советской власти, бывший командующий осуществил продажу кораблей. Остаток денег от продажи судов флотилии он передал вместе с отчетом бывшему Верховному Главнокомандующему Великому Князю Николаю Николаевичу 41 .

Пытаясь обобщить статистические данные по количеству русской эмиграции, мы обращаемся к ряду авторитетных исследований. Свои статические данные по потокам эмигрантов были предложены С.С. Ипполитовым, З.С. Бочаровой, В.Ю. Жуковым и др. С.С. Ипполитов в своих исследованиях опирался на данные Главного справочного бюро (с августа 1921 года Главного регистрационного бюро) в Константинополе, Американского Красного Креста (АКК) и информацию, предоставленную Лигой Наций. Автор отмечает, что «статистические данные отличаются неполнотой и тенденциозностью» 42 . По его данным, общее количество русских эмигрантов к 1 ноября 1920 года составляло 1 млн 194 тыс. человек 43 . Внимание уделяется и конкретным регионам. По данным автора оказывается, что в 1922 году численность эмигрантов в Германии составляла около 250 тыс. человек, в 1924 году в Финляндии и Чехословакии проживало 15 тыс. и 30 тыс. человек соответственно 44 . В.Ю. Жуков обобщает количество эмигрантов и пишет, что Россию покинуло от 1,5 до 2,5 млн человек 45 .

Более подробно динамику численности эмигрантов рассмотрела З.С. Бочарова. По источникам Земгора (Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей возник в феврале 1921 г.), которыми пользуется историк, оказывается, что к 1 июля 1924 года в Европе, включая колониальные владения европейских держав, находилось 680 тыс. человек, в то время как в Китае 60 тыс. 46

Объясним некоторые особенности подсчета. С.С. Ипполитов отмечает, что регистрация русских эмигрантов не была централизованной. Различные организации от Константинополя до региональных и международных организаций старались вести свою самостоятельную статистику эмиграционных потоков. Помимо упомянутых Земгора, АКК, Главного справочного бюро были и другие организации, как общественные, так и частные. Так, в Константинополе также существовало Центральное информационное бюро графини Бобринской (май 1920 – август 1921) 47 . Но проблема заключалась не только в отсутствии централизованной системы учета, но и в настроениях самих вынужденных переселенцев. Большая часть беженцев оказалось в тяжелом материальном положении, без средств к существованию. Для получения помощи в больших размерах они регистрировались в нескольких организациях сразу. С.С. Ипполитов отмечает, что «к концу 1921 года практика приписок приобрела… характер эпидемии» 48 .

Прежде чем переходить к занятости в Русском Зарубежье, обратимся к одной существенной детали – к тому, в каком положении оказались члены Дома Романовых после революции и в первые годы эмиграции. На этот счет весьма емко ответила Великая Княгиня Мария Павловна, дочь Великого Князя Павла Александровича, сына Императора Александра II. Достаточно распространенный советский стереотип, что Российский Императорский Дом жил, не зная экономических затруднений, эксплуатируя население России, не имеет ничего общего с истинным положением дел, как в России, так и тем более в эмиграции. Члены Династии Романовых оказались в ситуации, когда и они, и большая часть изгнанников в материальном положении были схожи. Ее Высочество говорит, что «все… считали, что большевистский режим долго не продержится… и потому не строили планов на будущее и вообще не налаживали свою жизнь, жили сегодняшним днем» 49 . Подобная трактовка повседневной жизни эмиграции в начале 1920-х гг. подтверждается также тем, что многие люди жили «на чемоданах», т.е. надеялись на скорое возвращение в Россию, а потому не пытались строить планов на чужбине. Катализатором таких настроений, прежде всего для военной эмиграции, стал феномен «весеннего похода», когда белогвардейские силы начнут очередное наступление на Советскую Россию и освободят страну от большевиков. Так как этот поход так и не состоялся, русским эмигрантам пришлось приспосабливаться к условиям жизни в европейских странах.