Чтение онлайн

От подслушаннаго разговора у Зиночки закружилась голова, точно она очутилась на краю пропасти и какая-то непреодолимая сила заставляла ее наклоняться над зиявшей бездной. Но она больше не плакала, а только плотно сжала губы, как человек, знавший, что ему делать.

IV.

Ромодин считался в Косогорье одним из богатых золотопромышленников, хотя это был пришлый человек, вообще не свой,-- а это много значит в провинциальном городе, где все переплетено родственными связями, старыми знакомствами и родовым хлебом-солью. Кроме того, Ромодин был дворянин, а в Сибири дворянства нет. Он появился в Косогорье лет пятнадцать назад с небольшим оборотным капитальцем, который сумел быстро пустить в оборот, как человек умный и предприимчивый. Присмотревшись к золотопромышленному делу, он пристроился и здесь,-- еще в то время, когда дворяне пользовались преимуществами по этой части. Счастье улыбнулось ему с перваго же раза, и он быстро пошел в гору. Но дворянская кровь сказалась в стремлении жить не по средствам -- свой большой дом, лошади, приемы, выезды, большая игра. У Ромодиных угощались званый и незваный, а сколько они проживали -- оставалось неизвестным даже самим хозяевам. Что помещичье радушие могло только удивлять таких людей, как братья Черняковы -- тугой народ, прижимавший под ноготь каждую копейку. В их тесном золотопромышленном кружке Ромодин пользовался кличкой "барина"; этот "барин" любил все настоящее: шампанское, так шампанское подлинное, а не лапниское. преферанс, так преферанс по пятачку фишка, букет актрисе так букет, подписка какая-нибудь, так настоящая подписка. Но всего больше выдвигался Ромодин, когда устраивался какой-нибудь обед, чествование и вообще торжество,-- он так все устроит, что только успевай вынимать деньги За обедом он всегда говорил коротенькия застольныя речи, а после обеда, в холостой компании, являлся душой общества Красное словцо у него всегда готово для всякаго. Одним словом, ловкий человек, не то, что другие шильники, которые все старались сделать "на грош да пошире". Одним словом, как есть барин, и вся барская повадка...

Но настоящим барином Ромодин являлся главным образом у себя дома, где никому и ни в чем не было отказа. Собственно, безпорядок царил здесь страшный, потому что каждый делал по-своему, и господа являлись в глазах прислуги доходной статьей. Три кучера -- выездной, будничный и "баринов" -- и целый штаб женской прислуги обворовывали напропалую. но никто этого не замечал. Если какой-нибудь наушник доносил Ромодину об этом, он улыбался и говорил одно и то же:

– - От домашняго сора со убережешься... Значит, я не умею заслужить уважения у собственной прислуги, а у хлеба не без крох.

О приисковых служащих, о разных поверенных и доверенных -- и говорить нечего: те тащили уже по-настоящему. Но ромодинское богатство не убывало, и все говорили, что "барину" за его простоту Господь воздает сторицей. Действительно, Ромодин был очень добрый и честный человек, пропитанный приятными барскими недостатками. Особенно баловал он детей и больше всех Зиночку, отражавшую в себе отцовские достоинства и недостатки, как в зеркале. Отцу нравилось, что она не знает цены ни деньгам ни вещам, и что вообще "в ней есть размах".

– - Ты ведь у меня добрая душа,-- любил он повторять, обнимая Зиночку.-- Вся в отца. Знаешь сказку о солнце и ветре? Солнце все может сделать...

Зиночка искренно любила отца, а он относился к ней всегда, как к большой, и даже советовался с ней. "Зиночка, взять мне прииск Победный вместе с Черняковым?" -- "Бери, папочка..." -- "Да ведь Черняков опять меня обманет?" -- "А ты не позволяй себя обманывать"... Ромодину нравилось, что Зиночка была умна и даже с некоторой поэтической складкой. Гимназию она не кончила, но знала два новых языка и много читала.

"В девочке есть кровь",-- думал Ромодин на своем помещичьем языке, любуясь дочерью.

Сближающим пунктом между отцом и дочерью были интимныя семейныя отношения. M-me Ромодина оставалась в жизни такой же институткой, какой выходила замуж. Избалованная красавица держала себя царицей и ничего не хотела знать, кроме своих прихотей и капризов. Она жила в толпе, на виду у своих поклонников, а дома только скучала,-- постоянно и ужасно скучала. Девичья любовь к мужу сменилась требовательностью и придирками созревшей женщины. Из пустяков она поднимала страшныя истории, делала мужу сцены при детях и кончала истерикой. Она знала, что муж ее не любит, и поэтому на институтском жаргоне отнесла себя к числу несчастных жертв. Собственных детей она любила только в том возрасте, когда они составляют для матерей живыя игрушки, и потом как-то сразу отвертывалась и принимала с ними тон классной дамы. Как во всех барских домах, дети находились в полном распоряжении прислуги, и спасала их от этого положения одна m-lle Бюш. Зиночка с ранняго детства была посвящена во все семейныя истории и всегда принимала сторону отца. Ромодин это чувствовал, ласково улыбался и, по окончании какой-нибудь горячей сцены, говорил Зиночке:

– - Ну, нам сегодня таки досталось... У мамы нервы расходились!

Зиночка знала даже и то, что папа "не мог выносить ни одной смазливой рожицы", как он сам говорил про себя в холостой компании. Женщины были его слабостью, грехом и наказанием. Но свои любовные подвиги Ромодин умел вести с таким искусством, что не комирометировал семьи и ловко хоронил всякие концы. Женщины любили его даже в наступившем неблагодарном для мужчины возрасте, и Зиночке нравилось выезжать на балы с отцом, когда он являлся в своей сфере,-- предупредительный, ласковый, любезный и всегда остроумный. Издали она любовалась, как отец подходил к дамам, особенно к незнакомым, и знала наперед, кто ему нравился -- лицо у него делалось почти строгое, глаза слегка прищуривались. А как он танцовал, когда был в духе, особенно мазурку! Вообще отец дерзкался молодцом.

– - Папа, а ты за m-lle Бюш тоже ухаживал?-- спросила однажды Зиночка с обычной наивностью.-- Ведь она была в свое время хорошенькая.

Этот вопрос точно ужалил Ромодина. Он как-то через плечо быстро взглянул на дочь и серьезно проговорил;

– - О m-lle Бюш так нельзя говорить... Это святая девушка.

– - Папочка, миленький, признайся... Она к тебе еще и сейчас немножко неравнодушна?

– - Ты говоришь глупости, за которыя следовало бы драть уши, если бы ты не была такая большая и глупая.

Это был единственный раз, когда Ромодин разсердился на дочь, и Зиночка отлично его запомнила. Он дулся на нее целую неделю и все время был особенно внимателен к гувернантке.

M-lle Бюш жила в доме уже лет десять и являлась членом семьи. Безродная немочка одна в целом доме сохранила еще престиж власти и пользовалась откровенной ненавистью прислуги. Сам барин ея побаивался, а барыня призывала, как третейскаго судью. Всегда невозмутимая, ласково-строгая, чистенькая, скромная, она походила на ангела-хранителя из хорошей детской сказки. Поблекшее прежде времени лицо всегда носило на себе печать какой-то внутренней покорной печали. Чистота -- это был целый культ m-lle Бюш, и такая же внутренняя чистота придавала ей святой вид. Одна Зиночка иногда "бунтовала с гувернанткой", но такой бунт всегда заканчивался полным поражением, и шалунья должна была со слезами вымаливать отпущение своих кисейных прегрешений. Избалованные мальчики знали только ее одну, как знал кучер Потап, старая Ермиловна и вообще вся домовая челядь. Ро настоянию m-lle Бюш, в доме не держали лакеев,-- гувернантка не могла выносить этих безполезных тварей, развращавших от безделья женскую прислугу. Самым большим наказанием было приглашение в комнату m-lle Бюш, откуда горничная выходила с красными от слез глазами. После приключения с Дарьей m-lle Бюш долго молчала и старалась избегать Елизаветы Петровны, которая была обижена таким невниманием. Но дней через пять гувернантка сама явилась в комнату "madame" и с обычной простотой заявила, что ей нужно поговорить серьезно.

– - Я к вашим услугам...-- сухо ответила Елизавета Петровна.

Все эти дни madame почти не выходила из своей комнаты и поэтому не считала нужным одеваться. Везде был страшный безпорядок, а сама madame являлась образцом всякаго безпорядка: волосы не убраны, кофточка разстегнута, юбки надеты криво, чулки спустились. Это был полнейший контраст той Елизаветы Петровны, какую привыкли видеть ея поклонники в театре, клубе и на гуляньях.

– - Садитесь...-- прибавила madame, предчувствуя неприятное обяснение.

Но m-lle Бюш не села, а только хрустнула своими тонкими пальцами.

– - Я пришла заявить вам, Елизавета Петровна, что должна, к сожалению, оставить ваш дом,-- твердо проговорила гувернантка.
– - Мне это стишком тяжело сделать, но я не могу.

– - Оставить дом?-- повторила madame, не веря собственным ушам.-- Да, понимаю: вас возмутило поведение Игнатия Павловича... У него много было грязных приключений и раньше, но у себя в доме... на глазах у детей... Наконец связаться с хамкой, как лакей... Да, я вас понимаю! Этого нужно было ожидать.

– - Мое правило, Елизавета Петровна, не вмешиваться в чужия дела... Поверьте, что мне так тяжело, так тяжело... Дети почти выросли на моих глазах, и бросить их в критических обстоятелествах...

– - Вы имеете еще что-нибудь сказать, m-lle?

– - Да... Я паномшо вам последний визит m-r Бржозовскаго, как раз на другой день после несчастья; Зиночка слышала вашу болтовню с ним... и смех. Если вы хотите, чтобы я осталась, то m-r Бржозовский не должен переступать порог этого дома.

– - Это называется не вмешиваться в чужия дела?..