Чтение онлайн

– Прасковья, проводи гостя в его палатку, а я уже распорядилась, чтобы грели чай. Сейчас немножко перекусим.

– Хорошо, Людмила Степановна, - отозвалась староста.

– Ну, Георгий, располагайтесь, будьте, как дома...
– подмигнула мне учительница и вновь опустила очки на свои глаза - большие, карие, веселые и очень добрые.

Лагерь «Зёрнышки» состоял из десяти пестрых палаток. В пяти четырехместных жили ребятишки. Еще были две двухместные: одну занимали Людмила Степановна и Пашка, а в другой коротали ночь руководитель проекта отец Григорий и его верный помощник монах Феодор. Одна палатка, самая большая, была штабная. Еще одну отвели под товарный склад, а вот в десятой палаточке, притулившейся между штабом и складом, и в которой находился временный лазарет, разместили меня. Тут было довольно уютно и просторно, так что я устроился вполне прилично. Кроме палаток, в лагере имелись еще два навеса: один для дров, а под вторым располагались кухня и столовая. Пищу готовили на походной печи, наспех сложенной из старого кирпича, а ели, сидя на лежащих рядом бревнах, поставив миски и кружки на сосновые и березовые чурбаки. На окраине лагеря имелся санузел, где были два биотуалета и еще невысокая перекладина, на которой висели пластмассовые умывальники. Оградой лагеря являлась лишь клейкая лента, натянутая в один ряд на вбитые в землю колья высотой всего в один метр. Похоже, у «зернышек» врагов не было, так как они почти не заботились о безопасности и сохранности своего добра. Да и кому пришло бы в голову вредить ребятишкам, приехавшим сюда не ради праздного времяпрепровождения, а для того, чтобы помочь селу вернуть его святыню - храм Преображения Господня!

После дружного и веселого чаепития в лагере провели общий слет, на котором были подведены итоги прошедшего дня и намечены планы на завтра. А потом Людмила Степановна послала мальчишек сооружать на поляне костер «в честь почетного гостя», чтобы угостить его печеной картошечкой, а девчонки остались на кухне мыть чашки и прибираться. Пашка, под предлогом познакомить меня с окрестностями лагеря, отпросилась у учительницы, чтобы сходить на озеро. Я взял сменную одежду и полотенце, а Прасковья облеклась в халатик, испещренный нежными граммофончиками вьюнка.

Солнце наконец утомилось и нехотя покатилось прочь, за вершины блестящих сосен. Жара сразу заметно спала, а ароматы леса и луга стали еще гуще и томнее. Мы шли по неширокой пыльной тропке, петляющей средь луга и молодой сосновой поросли. Кое-где в высокой траве еще искрились медунички, золотились последние примулы. Паша шла легкой походкой, босиком, чуть впереди меня, в одной руке несла шлепки, а в другой - полотенце. Она рассказывала об окрестностях, а я слушал рассеянно, наслаждаясь ее красотой и упоительной прелестью летнего вечера. И еше удивлялся тому, какие же долгие стали дни! Уже столько всего повидал и пережил я сегодня, а сутки еще не кончились и продлятся не менее пяти часов... Целых пять часов! И что еще новенького принесут они мне на закате этого бесконечного дня?

Тропка вывела нас к пологому песчаному берегу озера. Дно, с гальками и ракушечками, просматривалось на несколько метров от берега, а уж потом начиналась глубина. Похоже, это было излюбленное место ребятни. Купаться тут было одно удовольствие! Не останавливаясь, Пашка вошла в воду и ахнула:

– Какая вода! Молоко парное...

Я опустил в озеро руку. Да, водичка и впрямь была тут, наверное, как в Красном море, такая чистая, теплая, мягкая... Прасковья вернулась на берег и бросила шлепки на песок. Я, живо сняв тенниску и разложив ее на зарослях камыша, принялся расшнуровывать свои кроссовки.

– Надо тоже было обуть тапки или идти босиком!
– подумал я, освобождаясь от обуви.

Когда же я вновь распрямился, то увидел, что Прасковья, уже оставшаяся без халатика, не спеша входила в прозрачную зеленоватую воду. На ней был лишь простенький (совсем не модный) желто-голубой, с малиновыми вкраплениями, купальник. Но как же он шел ей! Я вмиг сорвал с себя бриджи и бегом бросился ей вдогонку. Обогнал, обдав веером радужных брызг, и совершил мастерский прыжок на глубину озера. Девчонка от неожиданности взвизгнула и рассмеялась, а потом тоже нырнула в набежавшую на нее волну. Мы плескались, брызгались и резвились долго. Спохватились лишь тогда, когда солнце уже окончательно исчезло за лесом, и первые лиловые сумерки заиграли над лагерем.

– Ой, Людмила Степановна рассердится!
– воскликнула Пашка, поспешно обтираясь полотенцем.

А я, делая то же самое, с горечью подумал: «Да, похоже здесь мне не удастся подолгу бывать с Прасковьей наедине... Это нам не Урал, где мы могли наслаждаться этим целые сутки напролет...»

Одевшись, мы поспешили к лагерю, возле которого уже возвышалась пирамида из хвороста, наподобие той, что я устраивал в тайге, давая сигнал самолету спасателей. А вскоре я уловил знакомые звуки гнавшихся за нами комаров... «Зернышки» нас уже давно ждали. Все было подготовлено к вечернему костру. Людмила Степановна ругаться не стала. Отнеслась с пониманием к встрече давних друзей и к тому, что нам надо было побыть вместе и снова привыкнуть друг к другу. Когда пламя костра взметнулось к темнеющему небу, и «зернышки» стали водить восторженный хоровод, из поселка вернулись отец Григорий и монах Феодор (которого все звали просто брат Феодор). Людмила Степановна представила им меня. Я подошел и попросил у батюшки благословения. Когда он осенил меня крестным знамением и положил на мои ладони руку для целования, то весело сказал:

– Ну, здравствуй, здравствуй, раб Божий Георгий! Много о тебе наслышан. Как успехи в деле спасения?

– Стараемся!
– бодро отозвался я.

– Вот и хорошо! Надеюсь, мы все тут вместе славно потрудимся во славу Божию!

– Обязательно!
– согласился я.

Отец Григорий был высокого роста, широкоплечий, с пышной, но уже седеющей бородой. Его усталые голубые глаза смотрели так заботливо и ласково, что я невольно сразу же проникся к батюшке большим уважением и почувствовал себя рядом с его могучей фигурой легко и непринужденно, точно он был моим родным дядюшкой. Я отметил, что все «зернышки» относились к отцу Григорию с большой любовью, как к своему родственнику. Те, кто помладше, увидев батюшку, сразу же бежали его встречать, радостно обнимали его за ноги, брали за руки. И он их всех ласкал, шутил с ними, тихо посмеиваясь в бороду. А вот брат Феодор мне с первого взгляда не очень-то приглянулся. Может оттого, что я никогда еще не видел «живых монахов»... Он был среднего роста, с красным худым лицом, остроносый и с небольшой рыжеватой бородкой. Его несколько выпученные зеленые глаза смотрели на мир как-то холодно и безучастно. Хотя, наверное, именно таким и должен был быть взгляд человека, отошедшего от обычной жизни и всего себя посвятившего Небесному... Я не знал, как мне лучше поприветствовать монаха Феодора и, несколько растерявшись, просто поклонился ему и смущенно улыбнулся. Брат Феодор ответил мне тем же, и уж не знаю, остался ли он доволен нашим знакомством. Вообще-то он был весьма немногословен. Держался в тени, все больше слушал, чем говорил, и порой как-то иронически улыбался, покручивая при этом свою жидкую бороду. Ребятня его тоже не донимала, относилась с пониманием.

Когда костер прогорел, в золу заложили картошку. Все были очень веселы: пели песни, читали духовные стихи, батюшка рассказывал разные интересные истории-притчи из жизни святых. В тот вечер я, к сожалению, уже так здорово устал, что все в голове моей перемешалось, и я мало, что смог запомнить, чтобы теперь более связно рассказать вам, ребята. Я сидел рядом с Прасковьей, уписывал обжигающую, но такую вкусную и ароматную печеную картошечку, да еще вприкуску со свежим лучком и солеными огурчиками, и слушал, слушал, слушал... И мне было так спокойно и радостно на душе...

В тот бесконечный июньский день мое прибытие в лагерь нарушило весь его распорядок, и вместо отбоя в 22.00 все разошлись по палаткам уже ближе к полуночи. Пашка проводила меня до лазарета и пожелала спокойной ночи.

– Если сам не проснусь, разбуди меня, пожалуйста!
– попросил я старосту.

– Ладно, - вздохнула девчонка понимающе.
– Отдыхай. Завтра начинаем трудиться...

– Спасибо тебе!
– Я взял Пашку за руки.

Она устало улыбнулась и тоже ответила:

– И тебе спасибо!

И мы посмотрели друг другу прямо в глаза! Но это длилось лишь секунду.

– Паша, где ты там?
– раздался призывный голос Людмилы Степановны.

– Ну пока, побежала...
– Пятница освободилась и скрылась в полупрозрачной темноте надвигающейся ночи.

Я забрался в палатку и, не раздеваясь, грохнулся на валявшийся там матрац. Уставшие глаза закрылись сами собой. Так я лежал несколько минут и улыбался. А потом видения прошедшего дня нахлынули в мою память и стали громоздиться одно на другое... Вот я беру билет в кассе, вот еду на электричке, читаю похождения охотника на диком острове, а это возникает внушительная фигура контролерши, вот малыш смотрит, как я уплетаю хот-дог, а это я уже, словно пуля, влетаю в вагон в надежде успеть расплатиться за цветы, загорелый Петька везет нас на подводе средь душистых лугов, мои пальцы гладят горячие косички Пашки... вот бегут ко мне неунывайки-«зернышки»... костер, озеро, старый храм, батюшка... Все это плавно и незаметно перешло в спокойный крепкий сон, сон счастливого человека...

НАХОДКА

Вот так и началась моя жизнь в детском лагере «Зернышки». Несмотря на всю бесконечность июньских дней, первая неделя пролетела как-то совсем незаметно. Подъем в лагере производился в 7.00, затем следовала легкая зарядка с гимнастикой и пробежкой по сосновому лесочку. После этого все шли умываться, чистить зубы. Перед завтраком читали утренние молитвы. Это делал обычно батюшка, а если он отсутствовал по делам, то его заменяли брат Феодор, или староста - Пашка. А все «зернышки», в том числе и самое крупное из них, в лице вашего покорного слуги, осеняли себя крестным знамением и клали глубокие поясные поклоны. Потом разбирали еду и усаживались на чурбачки. За трапезой болтать не разрешалось. В обед, например, дежурный по лагерю читал в ходе приема пищи что-нибудь из «Житий» или короткие душеполезные рассказы. После еды все вставали и прослушивали благодарственную молитву. В 8.30 в лагере наступала торжественная минута подъема флага. Вместо гимна староста читала молитву за весь мир, и мне в это время казалось, что даже птицы замирают, не смея нам мешать своими звонкими трелями. А в это время к небу медленно уходило большое белое полотнище, на котором на фоне оранжевого солнца был изображен крупный спелый колос с соборной маковкой и крестиком наверху, из которого во все стороны сыпались спелые зерна. Пашка говорила, что этот флаг тоже придумала Людмила Степановна. Флагштоком служила длинная сосновая жердина, которую закрепили в глубокой ямке, обложив основание кирпичами с развалин храма. После торжественного построения следовала разнарядка на день, т.е. намечались все дела, какие необходимо было нам сделать. После этого «зернышки» рассыпались кто куда. В лагере оставались лишь дежурный и поварята под руководством Людмилы Степановны, которая в основном-то и готовила пищу (и надо заметить, что делала она это весьма неплохо!).