Чтение онлайн

Второе пришло дней через семь после первого:

«Я так скучаю по тебе, я так люблю тебя! Рад был бы вернуться на Землю поскорее – дела мои большей частью завершены, и мне нескоро потребуется вновь лететь на Марс. К несчастью, возвращение мое откладывается. Я подцепил какую-то местную хворь. Ничего серьезного, однако экспедиционный врач велел, для проформы, полежать в карантине с недельку. И теперь эскулапы международного госпиталя «Каперна» тратят на меня время, более необходимое для настоящих больных. Подожди еще чуть-чуть. Как только медики отпустят твоего сказочника, он без промедления явится к тебе».

Она взошла на борт межпланетного лайнера «Секрет» с одной мыслью: «Господи, сколько же он там валяется? Господи, помоги ему!»

– Послушайте, от нас мало что зависит… Что мы можем? В лучшем случае, гасить некоторые симптомы. Таких бактерий нет на Земле. Раньше, может быть, и были, но сейчас уже нет. И у нас, конечно, нет опыта борьбы с ними. Марсианской медицине, по большому счету, всего несколько лет… И я даже не представляю себе…

– Доктор, у него есть шанс?

– Я не знаю! У меня двое с переломами, один с белой горячкой, один с честным добрым земным гастроэнтеритом, сорок два с марсианской лихорадкой и один – с синдромом манускрипта. Я отлично представляю себе, как поставить на ноги четверых из сорока семи. А вот насчет остальных…

– Так это называется «синдром манускрипта»?

– Да, профессиональная болезнь полевых археографов на Марсе. На старушке-Земле таким способом можно в худшем случае лишить себя зрения, а тут… тут совсем другое дело.

– Профессиональная болезнь? Значит, уже были случаи…

Молоденький доктор, вчерашний студент пензенского мединститута, до смерти уставший, с синевой под глазами, с мощным стимулятором в артериях, только бы не уснуть, только бы не уснуть… сообразил, до какой степени он проговорился. Дальше следовала двухходовка, после которой ему угрожал мат.

– Были. А как же! У всех одно и то же: не надев перчаток, взялся листать рукопись эпохи Дон или эпохи Лом, кто их разберет, и… машинально потер уставшие глаза.

Доктор с наслаждением потер глаза.

– Сколько было таких случаев? Чем закончилось?

Шах.

Он вяло попытался сопротивляться:

– Ну… в сущности, это чисто медицинская проблема… тут есть масса аспектов, которые следует учиты…

– Сколько, – она повысила голос первый раз в жизни, – и чем закончилось?

Доктор сдался.

– Сергей Антонов – четвертый. До него у нас было три летальных исхода. Но…

– Он будет жить еще… – У нее не хватало сил договорить вопрос до конца.

Доктор отвернулся.

– Сутки?

– Н ну… я…

– Меньше?

– Если судить по тому, как протекала болезнь у остальных трех, то… да какого ляда… Хорошо, пожалуйста: ему остался час. Если повезет – час. Температура во всем организме стремительно понижается, дыхания почти нет, пульс нитевидный. И… в сознание он уже не придет.

– Что его может спасти? Какое-нибудь дорогое лекарство? Запредельно дорогое? Операция? У меня есть счет, и я… могу…

Доктор покачал головой.

– Что? Почему? Вы знаете, как мне трудно было сюда добраться?! Почему вы не способны… Да не может быть, чтобы не было средства!

Доктор достал платочек, вытер пот со лба, взял ее за руку и повел по коридору.

– Я не чудотворец. Пойдемте. Проститесь с ним.

У сказочника было изжелта-серое лицо. Такой цвет принимает в августе трава, высушенная свирепым зноем.

Что они тут с ним сделали!

Не мертвый лед, а настоящий живой ужас игриво пробовал когтем ее сердце: твердое? не очень? Да почему же ее сказочник теперь – кожа да кости?! Она выпалила:

– Его не кормят?

– Не выдумывайте. Кормили бы исправно, как всех пациентов, если бы он еще сохранил способность принимать пищу традиционным способом.

Ольга беспомощно огляделась.

– Я… мне надо…

Врач, ни слова не говоря, вышел.

Она склонилась над умирающим сказочником. Помедлила и поцеловала его в глаза, а потом в губы. Это был их первый поцелуй.

В нем почти не осталось тепла. Ольга взяла его ладонь, стиснула – никакого ответа. Пальцы почти ледяные.

Она помолилась Богородице. Мать говорила: «Богородица тепла и скоро помогает…»

Что теперь? Расплакаться? Слёзы не идут. Потом, может быть, они полезут в глаза нежданными и незваными гостями, но сейчас их нет.

Несколько мгновений она колебалась, не зная, как поступить. Затем, повинуясь безотчетному желанию, выключила свет и начала рассказывать сказку. Если он способен хотя бы слышать, хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть слышать, то получит тот единственный подарок, который она еще может ему преподнести.

– Жила-была маленькая девочка. А неподалеку от нее жил чеканщик слов…

Она говорила о древнем приморском городе, видя его совершенно отчетливо: стены с зубчатыми башнями, богатые кварталы на холмах, лачуги у самого порта, рынок, ратуша… От главных ворот разбегались дороги. Вот мощеные пути, по которым в беспокойные времена передвигались войска, вот добрые купеческие тракты с глубокими колеями. А вот петлистая, то исчезающая, то вновь появляющаяся на карте и на земле узкая ленточка полузабытой дороги, ведущей из столицы в край горных монастырей и заброшенных замков. По ней любят ходить книжники. Они бродят парами – учитель с учеником – и забираются в сущую глушь, отыскивая там рукописи давних эр. Шагают мимо лугов и болот, переплывают на лодках лесные озера, пересекают безлюдные чащобы, идут без отдыха, под пение птиц и шорохи дождей. Вот они добрались до места. В комнате плавает печной жар, но его недостаточно. Сев за стол, заваленный рукописями, два путника долго отогреваются горячим чаем и теплым вином. Затем неспешно принимаются за дело, работают долго, не жалея себя, и вдруг среди ветхих палимпсестов отыскивают истинное сокровище…

Голос Ольги принял интонации, слышанные ею сотни раз. Слова ткались сами собой, ей не приходилось над ними задумываться ни на миг. Звуки и запахи комнаты, где два книжника склонились над харатейной хроникой о временах царей и героев, отступили. Мир сказки, явившейся к ней сразу, во всей яркости и силе, выплескивался теперь, не требуя умственных усилий. Рядом с ним, затмевая его зыбкие черты, возник иной мир: только для нее самой и человека, умиравшего у ее коленей.

Она представляла себе, что идет по бесконечной кленовой аллее рука об руку со сказочником. Клены роняют червонное золото, под ногами шуршит живая фольга. Ворон почти недвижно сидит на ветке, лишь голова его медленно поворачивается, медленно, очень медленно, медленно-медленно… взгляд птицы едва успевает провожать их. Тишь. Лист не шевельнется, ни шороха не издаст, не шепнет. Ветер застыл, воздух стоит. Они идут долго, им некуда торопиться, они счастливы. Над ними – прозрачное высокое небо ранней осени, и солнце еще бело и нежно. Он слушает ее. Она негромко роняет слова в листвяной ковер, и звуки ее речи обретают цвет, вес, форму, обращаясь в кружево. Вкруг них кружит кружево сказки, затворяя двери от непокоя.

Ах!

Ольга останавливается на полуслове: что-то изменилось. Ее сознание покидает кленовую аллею и возвращается в больничную комнату. Звук? Какой-то звук? Кто-то включил свет?

Нет.

Она поняла не сразу.

Теперь ее пальцы, сжимавшие его ладонь, чувствовали ответное пожатие и тепло. Она не могла собраться с мыслями, она не знала, что теперь делать. Позвать врача? Растормошить сказочника? Дать ему лекарство? Да где его лекарства! Не разберешь…

Из-за двери доносились посторонние шумы. Поэтому она не столько услышала, сколько угадала, глядя на его губы, одно только слово: