Чтение онлайн

— Мы никогда не съедим все это!

— Это только ваша. У меня сицилийская. Но не беспокойтесь, я вам помогу.

Она принимается за свою пиццу, извиняется, что начинает, не подождав, пока мне подадут еду.

— Я обожаю пиццы, даже замороженные. Прекрасно знаешь, что это будет мерзость, что во рту будет привкус картона, и все-таки мы так рады разогреть себе пиццу.

Я соглашаюсь с ней, я тоже обожаю пиццу. Прибывает моя, сицилийская, и это очень большая пицца. Вот почему я так люблю это место. Они подают очень большие пиццы. Джудит, увидев ее, округляет глаза:

— Ваша еще больше!

— Это нормально, я парень!

Это заставляет ее смеяться. Обычно я избегаю таких шуток, но сейчас слова непроизвольно слетели с языка.

— Ну да, это главный вопрос. Узел всех проблем.

— Что?

— Размер.

Она начинает есть вторую половину пиццы и продолжает говорить с полным ртом:

— Моя больше твоей! Так говорят обо всем: моя зарплата, моя машина, мой дом, мой бассейн, моя армия, мой пенис, конечно, но дело не только в этом.

Ее глаза смеются, пока я раздумываю над тем, что она только что сказала. Мой пенис? Неизбежно все мы задаемся этим вопросом, так или иначе, все хотят быть уверенными. Ну да, я знал парня, у которого он был как у осла, но в конце концов он перестал этим гордиться… Потому что это не всем подходит. А мой подходит, не королевский размер, но нормальный средний. Я снова думаю о том прошлом разе с Джудит. Это меня расстраивает. То, что я сказал, правда, со мной этого никогда не случалось, я не ищу оправданий, но на самом деле условия не были благоприятными. Конечно, я оставляю свои впечатления при себе. Так как я молчу, она спрашивает, не шокирует ли меня то, что она об этом говорит.

— Нет, вовсе нет. У вас забавная манера смотреть на вещи.

Затем мы прекращаем говорить, так как доедаем наши пиццы. До последней крошки. И сидим молча, насытившиеся, довольные.

— Это позор, теперь я не могу застегнуть юбку!

Она вздыхает, допивает свой бокал кьянти и бросает взгляд на часы:

— Ну вот, я опоздала!

Она делает знак официанту. Я ловлю ее руку на лету:

— Вы вроде бы сказали, что я решаю?

— Это правда.

— И вот… я решаю вас пригласить. Вы обязаны, вы на моей территории.

Она удивленно улыбается, благодарит меня. Берет свою сумку, надевает куртку:

— Мы могли бы чем-нибудь заняться завтра вечером?

— Завтра вечером я занят.

— Тогда, скажем, послезавтра или тем вечером, который вам подходит. На этой неделе мы не записываем программу.

— По вечерам я занят.

— Вы не профессионал? — спрашивает она после короткой паузы.

— Кого вы называете профессионалом?

— Того, кто свободен всегда или почти всегда.

Я не отвечаю, смущенно улыбаюсь. И затем, чтобы прояснить ситуацию, говорю:

— Бывает, я занят и после обеда, потому что работаю с другом…

Она бросает на меня заговорщицкий взгляд:

— Ах да… живопись… и как она сейчас?

— Тут гордиться нечем, но с Тутуном можно хорошо посмеяться… Приятель, с которым я работаю.

Почему я все это ей рассказываю? На самом деле это ни к чему не обязывает, но обычно я избегаю этой темы или говорю, что изучаю менеджмент. Это не вызывает нескромных вопросов. Причем менеджмент мне бы понравился. Тем более что, в конечном счете, этим я и занимаюсь. Я все время управляю — своим расписанием, платежами, историями, которые я рассказываю направо и налево…

— Проще всего будет, если вы мне перезвоните. Сейчас у меня нет с собой еженедельника. Мы конечно же найдем минутку…

Она не наклоняется ко мне, она не сжимает мою руку, она только подмигивает, улыбаясь, и уходит.

Я задумалась о товаре, который сегодня представляли последним. Я сидела, ничего не видя, с усталыми глазами и тяжелым желудком, пока Жан-Пьер и Мари-Клод, двое наших поставщиков, старались убедить меня, насколько полезен карманный вибромассажер, прямоугольный, совсем не фаллической формы, как они уточнили, который по желанию может превращаться в электрическую зубную щетку или в минивзбивалку для яиц. Они прекратили рекламировать свой товар после того, как Мари-Клод попыталась продемонстрировать достоинства зубной щетки и едва не лишилась из-за ее вибрации зуба.

Сонливость побеждала меня. Пока на площадке монтировали выдвижной осветитель, я заснула. Ирэн разбудила меня бесцеремонным толчком локтя на самой середине сна, в котором полностью обнаженный Патрик вел меня пробовать клубнику на парковке.

Он мне перезвонил через два дня. Точнее, я получила его сообщение на свой телефон. Он задумал одну вещь, не знал, понравится ли мне она, это немного необычно, но может оказаться забавным.

Лица, в большинстве своем молодые, повернуты ко мне. Я нахожусь на возвышении небольшого амфитеатра. Зал в полумраке. Я сижу на приподнятой платформе, передо мной — металлический поручень, как в суде. Мужчина в белой рубашке ходит из стороны в сторону по возвышению, объясняя как можно четче то, что сейчас произойдет. Я различаю лицо Патрика среди зрителей. Он мне улыбается. Я показываю жестом, что мне страшно. В зале смеются.

— Ничего не бойтесь, это абсолютно безопасно, — говорит белая рубашка с легким славянским акцентом. — Положите руки на поручень перед вами.

Я подчиняюсь. Я снова чувствую дрожь у основания шеи, затем — мурашки на коже головы. Дети в зале смеются. Краем глаза я вижу, как волосы медленно поднимаются у меня на голове. Публика удивленно шепчется. Я не вижу себя, но знаю, что мои волосы сейчас образуют идеальный ореол и что зрелище должно быть поразительным. Я в клетке Фарадея, и семьдесят пять тысяч вольт пронзают мое тело.

Затем мы оказываемся под звездным небом планетария, грандиозным небом, как в Голливуде, немного отклоняемся назад. Я поворачиваюсь к Патрику. Смотря на небо, он улыбается звездам. Он шепчет мне:

— Вам нравится?

— Когда я была девочкой, я мечтала, чтобы парень обнимал меня под звездами… Мне не везло: небо всегда было затянуто тучами.

— Где прошло ваше детство?

— На севере.

Наши лица совсем близко.

— Хорошо, что небо совсем чистое.

Он касается моего лица руками и целует меня.

У нас не было времени осмотреть все, что мог предложить нам Музей открытий. Патрик был взволнован, как школьник.

— Двенадцать лет я сюда не возвращался… Я был настоящим мальчишкой, и я все помню. Вы бы увидели крысу в лабиринте, это занятно, смешно, мне всегда хотелось вернуться, и потом…

— Мне и так понравилось, вы познакомили меня с этим местом.

Я узнала массу вещей и наэлектризована до предела.

— Скажите, у меня не слишком много волос выбилось из прически?

Я обращаюсь к нему на «вы», мне это нравится.

Мы окружены детьми, подростками, они пришли группами, с преподавателями или родителями, и сейчас спускаются по широкой лестнице Наполеона III. Патрик внимательно меня рассматривает.

— Нет, совсем чуть-чуть, но так хорошо…

Он останавливается, чтобы поправить мне прядь волос. Я хочу заняться любовью. Маленький мальчик, который поднимается, перепрыгивая через несколько ступенек, спотыкается, и я успеваю подхватить его, пока он не упал. Ему, пожалуй, шесть лет, и он поднимает на меня ясные, испуганные глаза. Я слышу голос мужчины, стоящего ниже на лестнице: