Чтение онлайн

Тем временем Ворона уже привязали к кизиловому дереву, и Леван ушел в заросли искать своего коня. Плененного буйвола все еще била мелкая дрожь, и пастух, что-то ласково приговаривая, пытался его успокоить.

— Здравствуй, Мито! — приветствовала его Гогола. — Как жизнь?

— Какая у нас жизнь, красавица? На горе нам тебя мать родила! — воскликнул парень, стараясь придать своему лицу скорбное выражение.

— Что ты все бранишь меня, Мито? Что я тебе сделала? — рассмеялась девушка.

— Ты еще спрашиваешь! За целый год в деревне ни одной свадьбы не сыграли… все из-за тебя! Женихи по тебе сохнут, а бедные невесты в девках старятся. Правильно я говорю, дядя Захарий?

— Да ты скажешь! — отмахнулся старик.

А девушку, видимо, смешил и радовал этот разговор. Яркие, чуть припухлые губы ее улыбались дружелюбно и безмятежно, и Мито, самодовольно ухмыляясь, соображал, чем бы еще позабавить Гоголу. Но вдруг она нахмурила брови и густо покраснела. Мито удивленно оглянулся. Позади него стоял Леван и с таким жадным восхищением смотрел на девушку, что она опустила голову и в смущении стала выбирать колючки репейника из спутанной гривы коня. Никто из знакомых парней не смотрел еще так на Гоголу. Она растерялась. Рассердиться! Сказать: не смейте так смотреть!..

Выручил девушку Ворон. Он с такой силой дернул головой, что веревка затрещала, красные ягоды кизила посыпались на землю.

— Давай, отец, твою веревку! — крикнул Леван.

Мужчины принялись усмирять буйвола.

— Ну, я поехала. Прощайте, — негромко сказала Гогола и повернула коня.

Девушка медленно ехала по проселку, щеки у нее все еще горели, ей было душно, и она снова расстегнула ворот блузки.

Отец Гоголы, имеретинский крестьянин Манучар Угрехелидзе, в предвоенные годы покинул свою деревню в горах Молити и переселился в Ширакскую степь. Родичей его тянуло к Черноморскому побережью, они строились поближе к морю, в Колхидской долине. Что и говорить — по душе были Манучару приморские селения, зеленеющие летом и зимой чайные плантации и апельсиновые рощи, цветущие на склонах невысоких холмов, придающие земле неувядаемую, вечную молодость. Здесь и люди, казалось, не так быстро старели — столько радости и красоты вносили в их жизнь эти чудо-сады с никогда не опадающими листьями.

Полвека прожил Манучар среди угрюмых молитских скал, и сейчас, осмотрев отведенные переселенцам места, он так был очарован природой Черноморья, что, вернувшись домой, поспешно стал готовиться к переезду. И как раз в эти дни навестил Молити свояк Манучара — Адуа Гецадзе, работавший каменщиком в Ширакской степи.

Когда гость и хозяин сели за стол и выпили немного, Адуа вытащил из кармана целую пачку фотоснимков и похвалился:

— Вот гляди, какие дома я понаставил. Богатая сторона этот Шираки, — продолжал он. — Скачи хоть весь день на коне, не встретишь ни межи, ни изгороди. Простор! Земли — непочатый край; засевай, сколько сумеешь засеять, — тебе только спасибо скажут.

В этот вечер и решилась судьба Манучара. Он распрощался с родичами, державшими путь к морю, и отправился вместе со свояком в Шираки.

Впервые увидел Манучар бескрайние просторы Ширакской степи в конце лета, после уборки урожая, и сердце у него упало.

«Куда ты меня завез!» — упрекнул он свояка и целый день ходил мрачнее тучи, угрюмо оглядывая бурые, выжженные зноем поля.

Год выдался тяжелый, засушливый, во всей степи нельзя было найти травинки длиной в два пальца, чтобы прочистить забитую табаком трубку. Голая степь нагоняла на Манучара тоску — нигде ни леса, ни реки, даже кустика не встретишь, чтобы укрыть голову от палящего солнца. Только пыль и зной. Зной и пыль.

«Через шелковое сито просеяли, что ли, эту землю — ну и тонко же ее перемололо!» — ворчал подавленный горец и со страхом глядел, как даже в безветрие сама собой поднималась в воздух распавшаяся на мельчайшие частицы почва. Был полдень, а казалось, что уже наступили сумерки — так мало солнечного света пробивалось сквозь серую завесу пыли.

Ни Алазанская долина, ни поля Ташискари, ни заливные луга в нижнем течении Риони — словом, ни один из уголков Грузии, когда-либо виденных Манучаром, не был похож на Шираки. Это была почти пустыня — безлесная, безводная, сливавшаяся где-то в туманной дали с бледно-голубым небом.

Однажды Манучар и Николай Дубов перевозили жилой вагон трактористов в Зиличи. Поля Зиличи — самое жаркое и сухое место во всей Грузии.

Манучара мучила жажда. Ему все мерещились роднички, бьющие в скалах Молити. Какая там студеная вода! Наполнишь стакан, и стекло будто инеем покрывается…

В полдень они добрались до бочки с водой. Дубов наполнил котелок и протянул его Манучару. Вода была теплая, солоноватая, с крепким привкусом гнилого дерева. Хуже лекарства! Манучар страдальчески поморщился.

— Эх, попить бы теперь из нашего молитского источника, — вздохнул он, возвращая котелок.

— А из источника бессмертия не хочешь? — рассмеялся Дубов. — Пей, нечего привередничать!

— Умру от жажды, а эту воду пить не буду. Не могу.

Дубов напился из котелка, вытер мокрые усы и прилег в тени вагона.

— Давно ты в Шираки? — спросил он.

— Два месяца.

— Поживи еще два, и, верь мне, наша вода покажется тебе вкуснее ключевой.

— Не то что два месяца, — две жизни проживу, а все равно и к воде этой не привыкну, и к вашей пустыне!

— Не спеши, друг! Ты еще увидишь, какой она бывает, наша красавица степь… Привораживает она человека. Я ее и на райские сады не променяю. Только обжить ее нужно.

Тракторист Николай Дубов родился и вырос в Шираки. Человек, который положил здесь начало его роду, служил в русских войсках, защищавших Грузию в начале девятнадцатого века от вражеских набегов. Многие из ветеранов кавказских войн, отслужив свой долгий солдатский срок, навсегда остались в Грузии. Одни выписали жен и детей из России, другие обзавелись семьями здесь. Так появились на восточных окраинах Грузии поселения отставных русских солдат: Свеченовка, Михайловка, Дубовка и другие. Сынам Дона и Волги Шираки пришелся по душе, он чем-то напоминал им родные просторы.

Дубов свободно говорил по-грузински, чуть заметный русский выговор придавал его речи какую-то своеобразную мягкость и певучесть. Манучару сразу понравился этот немолодой, рассудительный человек. И говорит он неторопливо, и походка у него степенная — идет по деревне таким медленным шагом, словно вспахал уже все поля на свете и больше некуда ему спешить.

Дубов хорошо понимал состояние Манучара. Нелегко горцу привыкнуть к степной жизни. Но он знал и другое: слова тут не помогут. Земля сама сделает свое дело. Он не раз бывал в горах и видел, как, с трудом удерживаясь на крутых склонах, крестьянин возделывал крохотное поле шириной в две бурки.

— Подожди немного, Манучар, — сказал он. — Прирастет твоя крестьянская душа к нашей степи…

Так оно и случилось.

Манучар глазам своим не поверил, когда весной с полей сошел снег и миру открылось ярко-зеленое море хлебов. Широко и привольно раскинулось оно, ничем не стесненное в своем разливе — ни горами, ни ущельями, ни межевыми канавами. Эти необозримые возделанные поля радовали сердце Манучара, рождая в нем ощущение великого порядка, преобразившего всю при-роду.

Первое время Манучар работал прицепщиком. С утра до вечера ходил он за агрегатом Дубова. Смотрел на отполированный землей лемех и пел: