Чтение онлайн

— Что, горец, душа на место стала? — сказал ему как-то за обедом Николай Дубов.

Манучар ничего не ответил, только скупо улыбнулся в свои густые, прокуренные усы.

Прошло два года. Теперь и вспоминать не хотелось Манучару, как жили они там, в горах, в старой деревянной лачуге. Зимой в ней было холодно — и девочки перед сном кидали жребий, кому лечь первой, чтобы согреть постель.

У Манучара были три дочери. Две старшие вышли замуж вскоре после переезда в Шираки, а младшая — Гогола — неожиданно для отца стала зоотехником. Не этого желал Манучар для своей любимой дочери. Но разве поймешь сейчас детей! Они выбирают такие пути, что просто диву даешься. Золотая медаль открывала Гоголе двери Тбилисского университета, а она — эта хрупкая, красивая девочка — пошла работать на далекую приалазанскую буйволиную ферму.

«Белый ангел среди черных дьяволов», — говорили про нее в деревне.

Разбудило Гоголу громкое щелканье соловья. Девушка удивленно открыла глаза и посмотрела на клетку. Много месяцев упорно молчал маленький певец и вот неожиданно запел с такой чарующей силой, что Гогола счастливо улыбнулась.

«Хорошая примета», — подумала она.

Девушка умылась, надела свою пеструю блузку и стала укладывать косы. Обычно она тратила на утренний туалет немного времени, но сегодня она не могла расстаться с зеркалом, задумчиво улыбаясь своему отражению. Потом достала из шкафа свое праздничное винного цвета платье и в одно мгновение переоделась.

— Лошадь я уже вывела, — сказала Магдана, заглядывая в комнату дочери. — Ты что так вырядилась?

— Гостей на ферму ждем из Тбилиси, — ответила Гогола. — Ты расседлай коня, я поеду на попутной машине.

— Нино не подождешь? Она тоже хотела на ферму.

— Я спешу, мама. Надо еще кое-что приготовить для гостей. — Гогола отвернулась, чтобы скрыть свои не умеющие лгать глаза. Никаких гостей сегодня на ферме не ждали. Но пусть мама простит ей эту маленькую неправду. Зато всю дорогу она будет одна и одна, без спутницы, пройдет мимо двора Надибаидзе.

Обидно, ей-богу, как иногда не владеешь собой. А ведь уже не школьница, двадцатый год пошел. Как будто ничего особенного и не произошло тогда на берегу Алазани, а вот никуда не денешься от тех горячих, смелых глаз. Они неотступно следуют за тобой и неодолимо тянут к себе.

Настроение Гоголы изменилось, как только она вышла на улицу. Нелепо, что она идет на работу разряженная, точно на гулянье. Девушка наклонила голову и быстро зашагала вдоль запыленных изгородей.

У дома Надибаидзе стоял грузовой автомобиль, но во дворе никого не было. Только возле правления сидели на скамье какие-то люди и смотрели на дорогу. «Что с тобой, глупая», — сказала она самой себе и немного постояла за тутовым деревом, чтобы переждать, пока краска сбежит с пылающих щек. Потом она почти пробежала мимо правления, но Левана не было и здесь. Девушка облегченно вздохнула, словно избавилась от какой-то опасности.

За околицей она остановила попутную машину.

За рулем сидел незнакомый парень с почти черным от загара лицом и с такими ослепительно белыми зубами, что, кажется, только они и видны были в сумраке кабины…

— Мне до озера.

— Хоть до Каспийского моря, — сказал парень, с трудом открывая неподатливую дверцу кабины.

Взметая клубы красноватой пыли, машина помчалась мимо опустевших садов. Собрав урожай, люди недавно ушли отсюда, и только птицы смело кружились над растрепанными деревьями, под которыми желтели вдавленные в землю листья. Легкой грустью повеяло на Гоголу от этих сразу потускневших садов.

Вдруг парень резко затормозил; облако пыли мгновенно накрыло всю машину.

— Я сейчас, — сказал парень.

Гогола подождала, пока пыль немного осела, потом выглянула в окошко и увидела разбросанные по стерне невысокие свинцово-пепельные холмики минеральных удобрений, а за ними женщин с ведрами в руках.

Пройдя несколько шагов, парень нагнулся и что-то подобрал с земли, затем подошел к одной из женщин. Лица ее нельзя было разглядеть: оно было закрыто платком. Парень о чем-то горячо заспорил с женщиной; та вдруг бросила ведро, решительно вытерла руки о подол платья и направилась к стоящей на краю дороги арбе.

Шофер возвратился мрачный. Некоторое время он молча вел машину, и только две глубокие сердитые складки сходились и расходились на его переносице, придавая юному лицу такое строгое выражение, что Гогола невольно улыбнулась. Но, видно, он был не из молчаливых. Нагнув голову, парень отер о плечо свое потное не столько от жары, сколько от волнения лицо, правой рукой достал из кармана крупные, с грецкий орех, серые камешки и возмущенно сказал:

— Вот, смотрите! Этими булыжниками улицы мостить, а они… поля удобряют. Я им говорю: просейте, а они руки мне свои показывают. Жалуются: от солей кожа на них потрескалась. Рукавицы требуют. В прошлом году женщины из седьмой бригады так кусками и разбросали удобрения по полю: дожди, мол, пройдут — они сами рассыплются. А дождя не дождались. Вот и сожгли землю, снизили урожай. И сейчас то же самое делают. Разве это работа?!

В кабине было душно, пахло горячим железом и бензином. У Гоголы слегка кружилась голова, и, признаться, не очень хотелось разговаривать. Но парень, казался таким огорченным, что молчать уже было как-то неудобно.

— А ваш председатель куда смотрит? — спросила она.

— Что председатель! Он смеется. «В перчатках, говорит, только в театр ходят, а не в поле работают», — сказал парень, и две сердитые складки снова сошлись и разошлись на его переносице.

— А ты Дубова знаешь?

— Как же! Это наш бригадир.

— Так вот, Дубову все и расскажи, — посоветовала она.

— Скажешь!.. — Парень быстро повернул голову, его строгие, умные глаза на мгновение задержались на ее лице, и он, видимо, решил: «С ней можно поговорить». — У нас сейчас такие порядочки завелись… не все скажешь. Попробуй скажи — так тебя враз в склочники произведут. Ой, простите! — увлекшись разговором, он не заметил заросшую травой выбоину, и машину сильно тряхнуло. — Недавно, — продолжал он, — одного нашего тракториста за нехорошим делом поймали: ночью директорскому родичу приусадебный участок вспахал. Товарищ мой в стенгазету написал. Так его каким только именем не окрестили: и склочник, и доносчик, и что хочешь. А все из-за того, что наша МТС в районе передовой считается. Вот и берегут доброе имя, — с неожиданной обидой в голосе закончил он.

Гогола уже с нескрываемым любопытством разглядывала парня. Когда он молчал, его твердые, обветренные губы были крепко сжаты, на сухощавом лице выдавались скулы, обтянутые до черноты смуглой кожей, нос с горбинкой шелушился, и кое-где на нем проступали красные пятна.

«Кого он мне напоминает?» — молча подумала Гогола, но, так и не вспомнив, прямо спросила:

— Ты чей будешь?

— Я сын Мгелики Надибаидзе.

Конечно, Надибаидзе! Как она сама не догадалась. Стоит только посмотреть на этот нос с горбинкой, на этот каменный подбородок, чтобы сразу узнать мужчину из рода Надибаидзе.

Она хорошо помнила Мгелику Надибаидзе — двоюродного брата Захария.

— Посмотри, — сказал ей однажды заведующий буйволиной фермой. — Вот Аптека ведет свое стадо.

Посреди улицы шел невысокий, грузный человек в островерхой барашковой шапке, в лохматой бурке и в таких легких, изящных каламани и пестрых чулках, какие носят только пастухи-горцы. А за ними, тесно прижавшись боками друг к другу, шли буйволы, такие же черные, грузные, сильные, как и сам Мгелика.

Вскоре Гогола узнала, почему Мгелике дали такое странное прозвище. Как-то она вместе с ним зашла посмотреть только что законченную маслодельню на буйволиной ферме. Маленькое помещение маслодельни сверкало белизной и чистотой. И красивый сепаратор, и посуда для молока и масла, и весы с гирями, отливающие серебром, — все вызвало у пастуха неописуемое восхищение. А когда вошли девушки-доярки в белых халатах и косынках, он одобрительно прищелкнул языком.