Чтение онлайн

Шуко фыркнула в ладошку.

— Что тут смешного? — удивилась Майя.

— Да разве на свете воды больше, чем земли?

— А ты думаешь, на нашей Алазани мир кончается?

Потом Мишель Карамян показал публике восковую фигуру Шамиля, но на подружек манекен дагестанского имама не произвел большого впечатления. Они посмотрели на него, как на знакомого старичка из соседней деревни. Они с детства слышали про Шамиля, видели раскрашенные картинки с его изображением и сами могли немало рассказать о нем ученому магистру Карамяну. Но когда хозяин балагана отдернул третью занавеску и показал молодую полуобнаженную женщину с длинными распущенными волосами, которая, откинув назад голову, прижимала к своей груди маленькую пеструю змею, Шуко едва не вскрикнула от изумления. Женщина лежала на зеленом бархате и спокойно улыбалась ярко накрашенными губами, хотя Шуко видела, что гадюка уже вонзила свои зубы в темно-вишневый сосок.

— Посмотрите, перед вами египетская царица Клеопатра, — сказал Карамян. — Она жила еще до рождества Христова, была сказочно богата, красива, ее называли звездой Востока, но когда любимый человек бросил ее, она сделала то, что делают многие брошенные женщины во всем мире, во все времена… Несчастная любовь свела красавицу царицу в могилу… — Карамян посмотрел на девушек, сочувственно покачал головой и вдруг, выкинув вперед руку с белым накрахмаленным манжетом, произнес рыдающим голосом:

так говорила царица Клеопатра, прощаясь с жизнью и прикладывая ядовитую змею к своему божественному телу.

Шуко всхлипнула, Майя оглянулась. Опустив голову и закрыв лицо руками, Шуко плакала навзрыд.

— Перестань, глупая. Люди смотрят. Кто она тебе? Сестра? Подруга?

— Сейчас… я сейчас, — сказала Шуко, но не смогла удержать слезы. Не сестра. Не подруга. Шуко плакала от нестерпимой жалости к той красивой египтянке, которая жила еще до рождества Христова. Значит, ничего не изменилось в судьбе женщины за многие века. Те же слезы, те же муки и страдания.

На них уже начали обращать внимание, какой-то мужчина в городской одежде сердито зашипел на девушек. Майя ласково обняла подругу за плечи, вывела из балагана.

— Успокойся. И зря ты от меня секреты держишь. Вот одна и не справилась, — сказала Майя. — Идем, идем, я знаю, где его найти.

Шуко подняла на нее полные слез глаза.

— А ты никому не скажешь?

— Глупая, думаешь, я слепая, ничего не вижу! Я давно все заметила, но молчу, как каменная. А ты ведь знаешь, как мне трудно хранить такие секреты.

Подруги рассмеялись и, взявшись за руки, пошли по пыльной ярмарочной улице.

Это была не самая лучшая лошадь на конской ярмарке. Тут были неказистые с виду, но крепкие, как лесной орех, тушинские иноходцы, светло-золотистые стройные карабахи, одинаково хорошие и под седлом, и под вьюком, много было мегрельских скакунов, но Цоги, увидев этого белого жеребца, уже ни на какую другую лошадь не хотел смотреть.

Жеребцу было всего три года, и барышник на все лады расхваливал его, но из-за большой горбоносой головы, короткой шеи и несколько отвисшего крестца покупатели не очень-то зарились на него.

Родственник Цоги, старый Антай, вообще прошел мимо белого жеребца — старик считал себя заядлым лошадником и обещал Цоги выбрать для него самого лучшего коня на ярмарке.

— Лишь бы казны твоей хватило, — сказал он.

А Цоги, как увидел сухие мускулистые ноги жеребца, так и подумал: «Кажется, нашел».

Жеребец был весь подобранный, сухого сложения, с копытами такими твердыми, что можно и без подков пуститься в самую дальнюю дорогу. Кремень, а не копыта!

Цоги отошел немного, чтобы со стороны поглядеть на лошадь. Жеребец, видимо, чувствовал, что на него смотрят, и нервно прядал ушами. «Умница», — подумал Цоги. Ему все больше и больше нравился белый жеребец, но Цоги не хотел, чтобы барышник это видел, он даже принялся торговать другого коня. Да разве барышника обманешь! Он сразу понял, что это настоящий покупатель, хотя на конских ярмарках такие вот молодые, бедно одетые парни обычно больше глазеют на коней, чем покупают. А за это денег с них не возьмешь.

Барышник, немолодой татарин в потертом бешмете, улыбаясь, подошел к Цоги:

— Нравится?

— Дорого просишь? — спросил Цоги.

— Сперва сядь на коня, прогуляйся немного, о цене потом поговорим.

Цоги кинул свой хурджин на руки Антаю, которого явно огорчила торопливость молодого родича, и взял неоседланного жеребца под уздцы. Зло всхрапнув, жеребец как-то по-собачьи дерзко хотел укусить Цоги за руку, но не успел — Цоги вскочил ему на спину.

Жеребец растерялся, на одно мгновение замер на месте, а затем всеми четырьмя ногами оторвался от земли и прыгнул далеко в сторону. Цоги удержался. Тогда жеребец взвился на дыбы. Цоги ни одним движением не препятствовал ему ни в чем, он даже отдал поводья и только слегка стиснул коленями его подрагивающие бока.

Жеребец снова попытался укусить Цоги. Повернув голову, он щелкнул зубами у самого колена седока. Цоги чуть дернул правый повод, жеребец тотчас послушался и выпрямил шею. «Как он тонко чувствует повод», — обрадованно подумал Цоги. Но жеребец, видимо, не хотел мириться с незнакомым седоком, он опять потянулся к его ноге. И снова легкое движение повода — жеребец мгновенно повиновался. Цоги понял, что жеребец чуток к поводьям не потому, что у него сломлена воля, не от слабости духа у него эта покорность. «Хорошо воспитан, потому и горд, — подумал Цоги. — Такой не позволит хлестать себя плетью. А что он укусить хотел, так это не от злости, я же обидел его, слова ласкового не сказал и — хлоп на спину».

Жеребец сердито переминался с ноги на ногу, требуя поводьев. Под его тонкой кожей торопливыми волнами пробегала мелкая дрожь.

Жеребец не сделал еще и двух шагов, но Цоги мог поклясться, что никогда на такой горячей и резвой лошади он не сидел. Парень чуть подался вперед, и вдруг эта некрасивая, невидная лошадь пошла с места такой бодрой, ровной иноходью, будто знала, чем может полонить сердце молодого горца. Так же легко и непринужденно жеребец перешел на галоп, когда Цоги тихонько тронул его коленом.

Проехав с полверсты, Цоги подобрал левый повод, и жеребец на всем скаку повернул налево. «Смело повернул. Теперь посмотрим, как он перемахнет через этот плетень», — подумал Цоги.

Старый Антай долго и тщательно рылся в карманах, даже за пазухой пошарил, словно не знал, что кроме этой смятой, пропотевшей трехрублевки у него ни гроша нет. Ни в карманах, ни за пазухой. Но сразу признаться в этом совершенно убитому Цоги добрый Антай не мог и с таким видом обыскивал свои карманы, будто забыл, в каком из них спрятал капитал.

А всего не хватало восемь рублей.

Деньги немалые для наемного пастуха — хозяин давал Цоги в год девять рублей серебром, одну пару каламани и двух годовалых баранов. Чтобы собрать на коня, матери пришлось продать большой палас, дойную козу и медный котел для варки пива. Цоги добавил к этому свой двухгодичный заработок, но всего набралось сорок семь рублей. А барышник, сколько ни торговались с ним и как ни хулил Антай белого жеребца — и уши у него большие, как у ишака, и масти он неподходящей, не для свадьбы ведь покупаем, — не уступил ни копейки.