Чтение онлайн

Семен искал страх и теперь стал представлять именно тот страх, пережитый им в маленькой комнате №134 огромной коммунальной квартиры старого монастырского дома.

Семен рос, и был будто уже не ребенок, но по-прежнему невысок, полноватый, с большим носом и грустным лицом. И если б не нос…, фигурой был похож на матрешку. А если матрешку разобрать, в ней окажется еще одна значительно большая первой, а там еще, еще больше и сколько их всего не знает и сам Семен, но порой ему кажется, что и последняя самая большая матрешка, если конечно такая есть, пустая изломанная кукла. …Куклы не знают боли, и мучаются, не понимая этого, хохочут, когда их ломают. Пытаясь исправить, их изламывают все больше. Самое тяжелое в мире том – время. Но век не долог, завод пружины кончается.

В мире кукол нет сочувствия.

ГЛАВА 4

Не всегда то, что делал Семен, было понятно ему самому. Самостоятельная воля жила в Семене. Порой совершал он глупые стыдные поступки и в нелепом упрямстве блуждал, ища им оправдания. Неведомая воля вела, хранила его. Он бывал, смешон, над ним смеялись…, но он замирал, гордо и важно изрекал ему самому неведомые истины, озадачивая серьезностью и бессмысленностью сказанных слов. Задумавшись странно, сам он и люди, слушавшие его, вспоминали что-то давно намертво забытое и готовы были поверить в ту минуту, но забывали все просто, как забываются чувства.

Не в силах был он бороться с окружавшей его ложью и горем, и чем сильнее ложь эта мучила его, тем упорнее он становился. И стал искать он свою ложь недоступную людям и способную его погубить. Все громче кричали люди свои проклятия. Все быстрее шел от них Семен.

Монастырский дом расселили. С отчимом расстались.

По окончании десятилетней школы Семен стал жить слишком быстро, как любые юноша и девушка его возраста, увидевшие себя взрослыми, но еще не умеющие ими быть. Он не знал, чего хотеть – ему все было любопытно. Увлекался он легко и легко бросал свои увлечения. Он поступил в институт на математический факультет. Математика – «царица наук» – думал он, научит мыслить четко, правильно. Но вскоре он увидел, что лучшие умы ВУЗа его учителя, познавшие в современной математике все, не ушли от сомнений, а напротив, страдают и мучаются больше других.

Первое время Семен ходил на занятия, упиваясь званием студента. Его радовал мир ищущих знаний людей. Стройотряд, песни у костра, КВНы, фестивали, концерты, закрытые просмотры новых художественных фильмов, выставки в ДК института. Все было ново. Интересны были люди, мир их тревог. Семен искал свое место среди этих людей, свою сокровенную суть.

Через год восторг прошел. Вдруг обнаружилось, что ничего не происходит…, математические формулы, как жухлые листья, красиво улетали мимо.

В институте была изостудия. Семен иногда заглядывал в приоткрытую дверь и пытался угадать, что чувствуют сосредоточенные люди, что выискивают в ярком свете софитов. И однажды зашел. Шуршание карандашей по ватману, свежий запах красок, серьезность рисовальщиков и величественность гипсовых голов, торжественность и покой, царившие в студии, пленили Семена. Его стала раздражать суета душных аудиторий и заковыристые игрушечные формулы.

Настала зима. Была середина ночи одной из последних зим правления генералиссимуса. Ночь холода и опустошенности. В онемевшем доме не оставалось ни крошки. Пусто было, подозревал Семен, не только у него. В «коммуналке», где сейчас он жил, жили еще старик и две старухи. У старика водка водилась чаще, чем хлеб. Старухи прятались каждая в своей тишине….

Мать снова вышла замуж, отчим поначалу поселился в их комнате, но месяц, как из интерната взяли дочь отчима, маленькая Алла пошла в школу, за ней необходим был уход, вчетвером в одной комнате им было не ужиться, мать уехала жить к отчиму. Семену не нравился новый отчим, неожиданная свобода не нравилась тоже. Семен сидел на не застеленном диване. Терпеть учебу, как обязанность он не желал, в нем крепло намерение не сдавать зимнюю сессию, бросить институт, и сейчас он это решение принял.

…Тьма дрогнула, в завывании дребезжала оконными рамами – небо качалось от ветра. Завтрашнее утро без института увиделось опасно пустым, молчащая комната вмиг стала тесной, он оделся и вышел из квартиры.

Мраморной лестницей в колодце выпачканных неряшливым временем стен спускался Семен, впервые быть может за время жизни в этом доме, без спешки, был уверен – никто в доме не чувствует уюта, не спит в эту невероятно холодную ночь. Массивный куб векового здания кренился, опрокидываясь в эфир, стыл, как и его обитатели, коченея изнутри. Дверь парадного громыхнула с тяжким прихлопом, метущийся ветер толкнул настырно, ожалил льдистым крошевом.

Город этот год не освещался вовсе. В белом мраке в гуще ветра Семен наискось пересек площадь Садового кольца, не осматриваясь по сторонам – машины редки стали в ночную пору. Шел по улице старого города прямо к центру. Он был плохо одет. Серая дерматиновая куртка скрипела даже на небольшом холоде, а на морозе, как в ту ночь больше студила. Но он не мерз, стужа города уравновешивалась холодом внутри него самого, и чтобы еще усилить чувство отчужденности, он шел на «лубянку».

Возле спящей мертвецким сном витрины книжного магазина, буран, тесно зажатый домами, был не такой колкий и напористый, но за углом на площади едва не сшиб с ног. Цель достигнута. Внутренним чувством, проникая во чрево здания, Семен исследовал его глухое нутро, содрогнувшись, тронул камень черного льда. Из ниши высоченного дверного проема отделилась грузная фигура. Постовой в тулупе подошел вплотную, оглядел невесть откуда забредшего коченеющего студента и спросил,

– Что ты здесь делаешь?

Семен не торопился с ответом. Острые льдинки лупили по туго натянутому кожуху тулупа, его ненастоящая куртка звенела противной трескотней,

– Гуляю.

Постовой согласно кивнул.

Обратный путь домой пролегал в гору, но идти было легче, ветер толкал в спину. В конце улочки, на исходе пути в голову полезли противные мысли: «Что он будет делать завтра? Что он будет есть?»

В волнении, не от самих мыслей, а от состояния безысходности, тело покрыла испарина, и в тот же миг уголком глаза он заметил скребущую по инею мостовой, гонимую в припрыг ветром мятую бумажку. Семен догнал и выгреб из поземки негнущейся пятерней комканый рубль, сложил вдвое, положил в карман. Утром будут хлеб, картошка и молоко.

Семен бросил учебу и оказался во взрослой жизни. Оказалось, что он совсем не умеет жить….

Без сожаления Семен принял неизбежность армейской службы. В армии с ним произошел второй невероятный случай.

ГЛАВА 5

В армии я был единственным другом Семена. Он часто много разговаривал со мной. Он меня подбрасывал и думал, – «Как там у него сейчас дома?» Я летел, звенел…. Я отвечал на его вопросы. Я всегда знаю, что сказать. Я знаю, что думает он. Он, конечно, тоже, знает, что будет и что есть, но ему было грустно! Вот я и отвечал на его ненужные вопросы. Мы с ним болтали. Однажды ему надо было подумать самому, а он подбросил меня. Я честно встал на ребро! Я не лгал. Друга нельзя обманывать, когда он этого не ждет. Я был до блеска натерт его руками. Он называл меня талисманом!

В армии я почти всегда был в его кармане один. Я люблю компанию. Небольшую, когда звенишь, и никто тебя не перебивает. Пригоршню терпеть не могу, особенно если в нее влезут гривенники, пятнашки. Железным рублям вообще место только в свиньях-копилках. А как я презираю бумажные! Рваные вечно мятые грязные и, так… дурно пахнут!

У нас есть достоинство! Конечно, не все одинаковы. Ну что копейка? Пустозвонка – стакан газировки выпить, да спичек купить. Вытаращится, звенит противно, …рубль уберегла!? Тьфу…, гадость! Я видел копейку вообще без достоинства! Ее переехал трамвай. Видели бы вы ее – длинная, гладкая, гадкая. А двушки…? От того, что их используют только в телефоне-автомате, они сами с собой разговаривают, шизы. Трешки? Так…, на трамвае можно прокатиться. Вообще-то они симпатичные. Да и …вода с сиропом. А со мной советуются в трудный час – я предрекаю жребий! Пятачком быть очень достойно. Да…! у нас есть свой собственный самостоятельный разум! Так и написано – С С С Р. В армии все люди, как та копейка из-под трамвая – раздавленные и блестящие, да еще в пригоршне.

В одну воинскую часть с Семеном попал некий Лященко. Лященко был худой, слабый, долговязый и беззащитный. И свора назначила его жертвой – кто его пнет, тот с ними. Лященко вызывал чуть брезгливую жалость.

Лященко застрелился. Брезгливость стала постыдством.

Из армии Семен вынес два наблюдения: когда людям плохо, они становятся скотами, и еще – хорошо людям не бывает, по крайней мере, в армии.

Воинская часть стояла в сопках. В сопках водились звери. Солдаты ставили петли на звериных тропах, офицеры стреляли из карабинов.