Чтение онлайн

В этот день Генрих не пошёл в ресторан. Побрившись и приняв душ, он поехал в институт городского хозяйства, где проучился три года и был отчислен с четвёртого курса по причине судимости. В институте декан покосился на массивный перстень и задумчиво произнёс: «Сейчас, в середине учебного года, сами понимаете, восстанавливаться нет смысла. Может, что-нибудь смогу для Вас сделать к началу нового учебного года, а пока подайте в секретариат заявление».

Во второй половине августа Кох вновь навестил декана и передал ему в знак благодарности пухлый конверт с красными десятками и симпатичными сиреневыми двадцатипятирублёвками, после чего был зачислен на четвёртый курс родного института.

Деньги Кох раздобыл в том же ларце. На самом донышке в старой жестяной коробке из-под монпансье он обнаружил колье из тусклого светло-серого металла с прозрачными камешками и такие же серёжки. Не мудрствуя лукаво, Кох отнёс находку ювелиру, адрес которого ему нашептали в зоне. Раньше Кох камнями и «рыжьём» не занимался, но адрес на всякий случай запомнил. Ювелир долго рассматривал драгоценности в лупу, после чего, откинувшись на спинку стула, восхищённо произнёс:

– Вещь редкая! Поразительная работа, но больше десяти тысяч дать не могу!

Генрих смекнул, что «редкая вещь» стоит гораздо больше, поэтому подавил в себе желание немедленно согласиться и получить по советским меркам целое состояние.

– Хотите получить хорошие комиссионные? – напрямую спросил он ювелира. – Если согласны на десять процентов, то в течение недели найдите мне покупателя, который бы дал настоящую цену.

Через неделю ювелир выложил перед Кохом двадцать две с половиной тысячи рублей.

– Свой процент я уже снял! – пояснил ювелир опешившему от такой суммы Генриху. Колье оказалось платиновым, а невзрачные камешки – бриллиантами чистой воды.

В отреставрированном особняке Кох поселил домработницу Марфу, которая к тому времени почти оглохла, но продолжала заботиться о нём, как о родном сыне. Кроме Марфы, в доме поселились два охранника, повар и горничная. Сам Кох бывал в особняке наездами. В основном жил в загородном доме, часто ночевал на работе, в комнате отдыха, которая по размерам и убранству ничуть не уступала апартаментам арабских шейхов. На Староневский он приезжал, когда хотелось тишины и покоя. В эти дни Марфуша отстраняла повара от дел, лично кормила его нехитрой домашней стряпнёй и ему казалось, что он снова вернулся в детство.

На этот раз Кох с порога потребовал принести ему ларец. Марфе тяжело было таскать набитый бумагами и тайнами сундучок, поэтому она взяла с собой охранника Василия. Порывшись у себя в кладовой, где она хранила всякие ненужные вещи, включая детские костюмчики «своего Гены», Марфа извлекла на свет божий ларец и передала его Василию.

Кох, как-то сказал Марфе:

– Отдала бы ты весь этот хлам куда-нибудь, хоть в детский дом!

– Скажешь тоже, в детский дом! Это память моя, и я её никому не отдам! Ну, а если хочешь сиротам гостинчик послать, то купи новые костюмчики. Ты ведь, Гена, человек не бедный, господь зачтёт тебе доброе дело! – пробурчала Марфуша и спрятала ключ от кладовой к себе в карман.

В тот день Кох впервые подумал, что грехов у него столько, что одними гостинцами сиротам у бога прощения не вымолишь.

Пока Кох торопливо снимал дорогое пальто, которое потом небрежно бросил в кресло, охранник поставил ларец на письменный стол и тихо удалился. Генрих чувствовал, что он стоит на пороге какой-то тайны, и его потряхивал нервный озноб. Чтобы успокоиться, он достал из бара початую бутылку армянского коньяка и опрокинул в себя рюмашку ароматного, пропитанного солнцем напитка.

Глубоко вздохнув, Кох придвинул ларец и медленно стал перебирать содержимое. Здесь были старые закладные бумаги, потускневшая серебряная медаль купца первой гильдии, свидетельство об окончании коммерческого училища господином Кохом А.Д., старые фотографии и пожелтевшие газетные вырезки.

На одном из снимков во весь рост был запечатлён белокурый молодой господин, примерно тридцати лет, с выразительными глазами, одетый в длиннополый сюртук, белую рубашку со стоячим воротником и полосатый, заколотый булавкой галстук. Рядом с ним в кресле сидела молодая симпатичная девушка, с круглым лицом, маленьким, слегка курносым носиком, и смеющимися глазами. На девушке было нарядное платье, а на прелестной головке красовалась пышная причёска по моде тех далёких лет. Правая рука молодой дамы на подлокотнике кресла лежала так, чтобы все могли видеть обручальное кольцо на безымянном пальце. На оборотной стороне фотографической карточки пером была сделана аккуратная надпись. Однако чернила выцвели, и Кох с трудом разобрал текст «Супруги Е.В. и И.А. Кох. Нижний Новгород. Октябрь 18 (неразборчиво) года».

К фотографии была приколоты две вырезки из газеты «Волжский вестникъ». Одна из них была озаглавлена коротко и броско «Сделка века». В ней неизвестный автор с восторгом описывал коммерческую операцию И.А. Коха, в результате которой последний заработал более одного миллиона рублей. Ниже была помещена фотография молодого человека на фоне речной пристани. Молодой человек загадочно улыбался и картинно опирался на трость.

Вторая вырезка принадлежала автору со странной фамилией – Волгарь-Залесский и называлась «Славный почин». В ней сообщалось, что удачливый коммерсант Иван Алексеевич Кох на вырученные от продажи пшеницы средства организовал в Нижнем Новгороде торговое предприятие «Кох и компания» для перевозки по Волге коммерческих грузов, и для этой цели закупил за границей дюжину речных пароходов. В честь этого знаменательного события господин Кох И.А. в купеческом клубе дал обед на сто персон и преподнёс в дар местному храму икону «Пресвятой богородицы», оклад которой сделан из чистого золота и украшен драгоценными каменьями.

Генрих Вольфович махом выпил вторую рюмку коньяка и удовлетворённо мотнул головой.

– Да, силён был предок! Масштабно мыслил, не то, что нынешнее племя, – сказал вслух он сам себе.

Порывшись в ларце, он нашёл ещё одну небольшую газетную вырезку, в которой сообщалось, что торговое предприятие «Кох и компания» переименована в «Нижегородское пароходство «Кох и сыновья». Судя по всему, дела у Ивана Алексеевича шли неплохо, и он значительно расширил бизнес.

В пожелтевшем конверте без адреса Кох нашёл ещё одну фотографическую карточку тех далёких лет. Фотография была без рамочки. На фоне домашнего фикуса было запечатлено всё семейство Кох: слегка пополневшая, но не потерявшая очарование супруга Екатерина Васильевна, погрузневший и отрастивший небольшую аккуратную бородку глава семейства Иван Алексеевич, и три его наследника – Марк, Илья и Дмитрий. Три очаровательных карапуза, открыв ротики, мило таращились в объектив фотографической камеры.

Глядя на старую фотокарточку, Кох подумал, что, наверное, после того, как погасла магниевая вспышка, все трое дружно заревели. Он знал, что будущие наследники торговой империи, основанной прапрадедом, были погодками. Самый младший, Дмитрий, приходился Генриху прадедом. Судьба была к нему наиболее благосклонна: он единственный из братьев выжил, пройдя три войны – японскую, Первую мировую и гражданскую. Во время гражданской войны он перешёл на сторону Красной армии и, будучи военспецом, участвовал в защите Царицына. Там он и познакомился с Кобой. Вернее, с товарищем Сталиным. Кобой его называли только самые близкие товарищи, прошедшие с ним горнило революционной борьбы и царские застенки. Правда, таких с каждым годом оставалось всё меньше и меньше. Сталин не хотел, чтобы потомки запомнили его, как малограмотного грузина, который в ссылке жутко страдал от одиночества, а ещё больше от сибирских морозов, поэтому спал в шерстяных носках.

Генрих помнил рассказ деда, Алексея Дмитриевича, о том, как душной июньской ночью лихие сотрудники НКВД вытащили прадеда из постели и, объявив немецким шпионом, увезли в Бутырскую тюрьму. Его жена Елена Андреевна Кох, столбовая дворянка, знавшая пять иностранных языков и по этой причине допущенная работать в один из отделов тогда ещё нераспущенного Коминтерна, написала Сталину письмо. Благодаря дальнему родственнику по материнской линии, который работал в секретариате вождя, письмо дошло до адресата. Это был тот редкий случай, когда Сталин лично вмешался, и судьба прадеда была решена одним телефонным звонком. Возможно, Сталин вспомнил Царицынский фронт и толкового военспеца, который по старорежимной привычке регулярно отдавал ему честь и уважительно величал Иосифом Виссарионовичем, или его позабавили выражения «милостивый сударь» и «покорнейше прошу», от которых прабабка так и не смогла избавиться до конца своей жизни, и которые в изобилии встречались в тексте письма.