Чтение онлайн

Так или иначе, но утро 22 июня 1941 года Дмитрий Иванович в звании полковника встретил в Белоруссии, где и погиб, выводя остатки своего полка из окружения.

Однажды, в детстве, Гена Кох вернулся домой из кинотеатра возбуждённый. В тот день он впервые посмотрел фильм «Живые и мёртвые».

– Ну, что, видел прадеда? – грустно улыбнувшись, спросила проживавшая с ними в старой питерской квартире бабушка Лиза.

– Какого прадеда? – не понял он.

– Как какого? Серпилина! Это и есть твой прадед. Дмитрий Иванович был прообразом Серпилина, это я доподлинно знаю. Мы тогда в Москве жили, я совсем девчонкой была, но помню, как автор романа к нам в гости захаживал. Красивый мужчина был, видимо, дамский угодник. Вот он всё с Алексеем Дмитриевичем, отцом моим, водочку попивал, да про Дмитрия Ивановича выспрашивал. Правда, в книжке своей он кое-что поменял, оно и понятно: нельзя было тогда писать, что прадед наш на верность Николаю II присягал и много лет верой и правдой ему служил. Да и в фильме Серпилин на Дмитрия Ивановича не похож. Прадед твой – орёл был, профиль такой, что хоть на монетах чекань! А то, что он с немцем воевал, и в белорусских лесах сгинул, то истинная, правда. Настоящий русский офицер был! Царствие ему небесное!

Вспоминая старые семейные предания, Кох продолжал перебирать содержимое ларца, пока на самом дне не обнаружил тетрадь в сафьяновом переплёте и продолговатый кожаный футляр. В футляре хранился именной Указ государя императора Александра III, коим купцу первой гильдии И.А.Коху было пожаловано дворянское звание. О том, что он происходил из дворянского рода, Кох знал.

Когда ему исполнилось шестнадцать лет, мать и бабушка под большим секретом поведали ему, что он не просто молодой человек, имеющий ленинградскую прописку – он наследник дворянского рода!

– Придёт время, и вновь воссияют на скрижалях истории фамилии старинные, дворянские! Возродится дворянство российское, а с ним и самодержавие! – страшным шёпотом вещала бабка Елизавета, потрясая скрюченным от старости пальцем.

С годами Гена Кох понял, что все его родственники по политическим убеждениям являлись ярыми монархистами, хотя некоторым это не мешало делать карьеру в государстве рабочих и крестьян, активно сотрудничая с Властью.

Тетрадь в сафьяновом переплёте оказалась не чем иным, как дневником его деда, Алексея Дмитриевича Коха, который тот вёл с большими перерывами. Предпоследняя запись, сделанная дедом, напоминала отрывок из автобиографической повести. Видимо, сказалось близкое знакомство с известным советским писателем.

Генрих Вольфович расчистил на столе место от бумаг, положил перед собой сафьяновую тетрадь и углубился в чтение.

«Предок наш, Иоганн Кох, был родом из богатого торгового города Лейпцига. Был он третьим ребёнком в семье уважаемого гражданина, преподавателя математики городской гимназии Вальтера Коха. Семья жила честно, но небогато, поэтому по достижению шестнадцати лет Иоганн, получив родительское благословение и пятьдесят талеров в придачу, сел на торговое судно и отплыл в таинственную заснеженную Россию. В веке осьмнадцатом Россия нуждалась в просвещённых юношах, поэтому, прибыв в Санкт-Петербург, Иоганн легко разыскал своих земляков, коих в Петербурге было к тому времени не меньше, чем в Лейпциге.

Когда родительские талеры были на исходе, Иоганну сквозь извечную петербургскую непогоду улыбнулась госпожа Удача. Земляки по протекции устроили его на полный пансион к одному богатому русскому вельможе, у которого было пятеро детей и роскошный особняк в Ораниенбауме. В обязанности Иоганна входило обучение двоих дочерей и троих сыновей вельможи математике, немецкому языку и этикету. Трудность состояла в том, что наш прадед сам нуждался в обучении. Русский язык он знал плохо, но постоянное общение с вельможными дочерьми, Анной и Марией, которые вошли в возраст Венеры и не чаяли души в белокуром немецком юноше, помогло ему освоить труднопроизносимые обороты русской речи и значительно пополнить словарный запас. Уже через месяц Иоганн беззаботно болтал с барышнями и только по лёгкому акценту и правильности построения фраз можно было опознать в нём иностранца.

Окажись на его месте кто-либо другой, то непременно постарался бы составить партию одной из дочерей русского вельможи и тем самым обеспечил бы себе безбедную жизнь. Но наш прадед был человеком строгих правил, к тому же он был честолюбив и всего хотел добиться сам. Как ни плакали Анна и Мария ночами в девичьи подушки, сколько бы ни посылали «дорогому Иоганнчику» надушенных розовых конвертов с любовными признаниями, стрела Амура так и не коснулась груди немецкого юноши.

Предчувствуя, что безрассудное поведение влюблённых девушек может бросить тень на его незапятнанную репутацию, Иоганн сам пришёл к благородному отцу и в самых учтивых выражениях объяснил, почему вынужден покинуть его гостеприимный дом.

Вельможа был безутешен. За два года он полюбил юношу, как сына, и готов был выдать за него любую из дочерей, но бедность жениха и отсутствие дворянского звания мешали исполнению родительского желания. В благодарность вельможа помог Иоганну получить доходное место в Петербурге, после чего благородный юноша навсегда покинул Ораниенбаум.

В течение трёх лет Иоганн каждое утро прилежно ходил на службу, а после трёх часов пополудни, отобедав в трактире, шёл к себе на скромную квартирку, которую снимал в доходном доме на Васильевском острове. Вечерами Иоганн много читал, что-то вычислял, и когда стеариновая свеча сгорала до половины, лист бумаги покрывался цифрами, понятными только ему. Любимым времяпрепровождением юноши, как ни странно, было чтение «Биржевых ведомостей». Иоганн с упоением следил за курсом цен на пшеницу, чугун, уголь и мачтовый лес. Для себя он делал биржевые прогнозы и очень радовался, когда они сбывались.

Бережливость и скромность в желаниях позволили ему за три года скопить приличную сумму. Иоганн никогда не играл на бирже, хотя искушение сорвать приличный куш было очень велико. В отличие от других иноземцев, приехавших в Россию «на ловлю званий и чинов», наш предок уже в свои младые годы считал Россию второй родиной и твёрдо намеревался пустить здесь корни. Природное чутьё коммерсанта и острый ум подсказывали ему, что Россия – то самое место, где сбываются самые невероятные мечты. За покосившимися заборами и облитыми помоями сугробами Иоганн видел большие коммерческие перспективы. Страна Нереализованных Возможностей завораживала Иоганна своим размахом и одновременно пугала безалаберностью.

За время пребывания в России Иоганн полюбил русских людей: добрых, немного ленивых, и во многом простодушных, но он никогда не понимал их бесшабашного отношение к жизни. Русская душа была нараспашку и жила одним днём. Немецкий практицизм Иоганна не мог принять русскую разухабистость. Для русских людей неважно было, чем заниматься: и в войну, и в любовь они бросались очертя голову, зачастую не думая о завтрашнем дне.

Иоганн знал, что каждый наступивший день даёт ему ещё один шанс: шанс стать богатым, поэтому юноша был очень осмотрительным и не позволял себе транжирить время, а значит и деньги, попусту.

Однако, живя в России, нельзя оставаться долго «застёгнутым на все пуговицы». Вдыхая промозглый петербургский воздух, Иоганн не заметил, как стал пропитываться русским духом. Однажды он с удивлением отметил, что «Биржевые ведомости» не манят его, как прежде, и оставаться вечером одному в маленькой квартирке ему невыносимо скучно. Душа просила праздника. Друзья давно уговаривали его поехать вместе с ними к графине N.

Дом графини находился на Мойке, недалеко от дома, в котором квартировал знаменитый литератор и издатель журнала Пушкин. Графиня была богата и, несмотря на преклонный возраст, была большая охотница до балов и маскарадов, на которые щедро тратила каждую зиму целое состояние. По четвергам у графини играли в вист. Собиралась почтенная публика, среди которой было много молодёжи. Светские львицы с удовольствием привозили к графине заневестившихся дочерей, где устраивались негласные смотрины.

Наш прадед не чурался модных веяний ни в искусстве, ни в одежде, поэтому для особо торжественных случаев у него был приготовлен чёрный фрак и тёмно-серый костюм, пошитый на англицкий манер. Прадед никогда не покупал одежду в магазине готового платья. В юные годы он заказывал сюртуки и костюмы у старого еврея Моисея Ароновича Фишмана, проживавшего в подвале дома на Старо-Невском. Моисей Аронович был из числа тех портных, которые в каждую изготовленную им вещь – будь то сюртук, жилетка или пиджачная пара, вкладывал частичку своей еврейской души. Пошитые им вещи носились долго и с удовольствием.