Чтение онлайн

Церемония шла в соответствии с традициями: поклон Небу и Земле, предкам, друг другу. Они не говорили. Только двигались — синхронно. Когда поднесли чаши с вином, она коснулась губами, отпив глоток, так же как и он из своей. Потом они поменялись — по ритуалу.

Он почувствовал след её губ на краю своей чаши. Не вкус. Намёк. След дыхания. Но отогнал мысль о вкусе её губ. Не время.

В тот момент он не почувствовал желания. Только уважение. Настороженное и холодное.

Кочевая ставка в долине реки Орхон. Уйгурский каганат. Спустя девять дней после свадьбы в Чанъане.

Они пересекали границу империи при свете луны — без песен, без фанфар, без прощаний. Как уходит тень дня — бесшумно. Принцесса не оглянулась на Чанъань. И он это запомнил, подумав, что, наверное, жизнь детей наложниц везде одинакова.

Путь занял восемь дней. Она не жаловалась. Не просила остановок. Не пыталась заговорить. К его удивлению одета она была в простое светлое платье, волосы перевязаны тёмной лентой. Никаких нефритов. Никаких фениксов в причёске. Только она. Настоящая. И от этого ещё более привлекательная. Она не говорила на уйгурском. Лишь иногда смотрела на него — быстро, из-под ресниц. Но именно эти взгляды жгли сильнее всего. Хорошо, что она не знала, как действуют на него её движения, её взгляды, её запах, её молчание. Каждый её взгляд — был, как горячее дыхание на коже. Каждое её грациозное движение в седле, каждое приглаживание волос, каждый жест за обедом — искушение. Он не знал, делает ли она это нарочно. Уговаривал себя: он подождёт. Даст время. Даст свободу. Но с каждым днём его самоконтроль трескался, как земля под палящим летним солнцем пустыни.

Ставка уже ждала. Их встретили песнями, дымом очагов, цветными лентами на гривах лошадей. Без золота. Но с теплом. Установленные юрты, выложенный камнями круг для обряда, дымящиеся очаги и всадники в боевых доспехах. В руках у женщин — чаши с кумысом и подносы с кусками тушёного мяса для пиршества. Музыка гремела не флейтами, а бубнами, гортанными песнями, ударами в барабаны.

Церемония должна была быть быстрой и следовать сразу за трапезой. Здесь скрепляли союз иначе, чем в Поднебесной: общим кумысом, символической перевязкой запястий, кругом вокруг очага и поцелуем под рёв одобрения соплеменников.

Свадьба здесь — другая. Здесь невесту не провожают к мужу — здесь её встречают. Ли Юн увели готовиться к церемонии.

И вот, на закате, она пришла на пир. В платье из тонкого, струящегося белого шёлка с бледно-розовым отливом. Волосы перевиты серебряной нитью, в причёске — шпильки. Ткань обтягивала тело, прилипала к коже при каждом порыве ветра. Когда она наклонялась к столу, он видел всё — высокую грудь, плавный изгиб бёдер, тонкую линию живота. Огонь играл на её одежде, как солнце на воде, — и этого оказалось достаточно, чтобы у него пересохло во рту. Чёрные волосы, блестящие в отблесках костра. Фарфоровая кожа. Мягкие, полные губы, чуть приоткрытые — особенно, когда она ела. Когда подносила к губам финик, мягко прикусывала, облизывала подушечку большого пальца. Ни тени кокетства — только естественная грация. Но ему этого хватило, чтобы дыхание сбилось, чтобы внизу живота вспыхнул жар — будто она касалась не фрукта, а его. А её тело… Он не знал, как в ней сочетались эта фарфоровая хрупкость и соблазнительные округлые формы, от которых сводило в паху.

Он встречал невесту без оружия, без украшений. Только в тунике и с открытым лицом. И теперь сидел, словно натянутый лук, в ожидании церемонии.

Когда они вышли к церемониальному костру, её платье, и без того тонкое, стало почти прозрачным в свете огня. Ткань жила своей жизнью — то скрывала, то подчеркивала, то откровенно выставляла на показ. Каждый её шаг, каждое движение было испытанием для его выдержки. Искушением. И это сводило его с ума.

Старейшины племени связали их запястья длинной тесьмой из шерсти и шёлка — красной, белой и чёрной. Цвета жизни, смерти и судьбы.

— Вы теперь — одно, — сказал шаман. — Если один упадёт, другой обязан поднять. Если один погибнет — другой не должен забыть.

Они сделали круг вокруг огня. Она ни разу не дрогнула. Была спокойна. Он не прикасался к ней всю дорогу до каганата, давая ей время привыкнуть. Девять дней. Девять ночей. Но сейчас чувствовал, что его терпение на исходе.

Звучали барабаны. Кто-то пел. Но он не слышал ничего, только чувствовал её рядом — её шаги, её тепло, её дразнящее дыхание на коже. И вдруг в голове стало пусто. Все его благие намерения, все клятвы «дать ей время» — растворились в тумане желания. Она не смотрела на него. А он не мог оторвать взгляда от изгиба её шеи. Как её высокая полная грудь поднимается под тонкой тканью, когда она дышит. Он почти физически чувствовал, как под лёгким ветром её грудь вздрагивала — едва-едва, но достаточно, чтобы под тканью появились две крошечные тени, как горошины, острые от холода и дыхания ночи. Он хотел знать, какого они цвета — эти бледные, чуть стыдливые лепестки под тканью. Хотел узнать, как они отзовутся на его прикосновение, какие они на вкус — солоноватые, тёплые, живые, настоящие.

Желание вспыхнуло в нём, как степной костёр — без предупреждения, без пощады.

Она будто была соткана — для этого огня, для этой ночи, для его рук. Она шагала рядом, не подозревая, насколько каждое движение её тела подталкивало его к безумию.

И в этом тихом обряде, под бой барабана и гул голосов, в нём вспыхнул голод. Не просто желание женщины. Жажда обладать ею — его женой.

Он сжал её руку чуть крепче. Они сделали последний круг вокруг очага. И когда они остановились перед огнём, он наклонился, чтобы вдохнуть аромат её кожи. Цветы сливы. Его жена. Его женщина.

— Сегодня ты станешь моей, — сказал он на уйгурском шёпотом, в ожидании благословения шамана. Не как угроза. Не как обещание. Как неизбежность.

Он больше не мог. Он чувствовал — если ещё хоть минуту будет идти рядом, если ещё раз увидит, как колышется ткань на её груди и бёдрах — он сорвётся. А услышав слова шамана о поцелуе, скрепляющем союз, он будто сошёл с ума, почувствовав, как весь мир свёлся к одной точке — её губам. Сейчас… когда ветер трепал её волосы, когда губы её дрожали в ожидании его поцелуя, он понял: всё. Довольно.

Он не думал больше ни о союзе, ни об отце, ни о политике. Он думал о ней. Только о ней. И об этой ночи.

Он должен был поцеловать и отпустить её руку. Сделать шаг в сторону. Улыбнуться своим, принять поздравления, выслушать благословения старейшин. Но не сделал ничего из этого. Она — его жена. Степь уже признала её. Народ — тоже. Осталось, чтобы признало её тело. В конце концов, он в своём праве.

Он почти сорвал с неё перевязь, схватил за запястье — не грубо, но властно — и повёл в сторону своего шатра. Быстро. Молча.

Народ гудел, смеялись, кто-то кричал им вслед что-то весёлое — но он ничего этого не слышал.

Он шёл вперёд, не оборачиваясь. Как будто убегал. От своей клятвы. От собственной сдержанности. От самого себя.

Он злился. На неё — потому что она слишком соблазнительна. На себя — потому что слишком хочет её. На их союз — потому что он его не хотел. Он вёл её в шатёр, будто бросая вызов самому себе. «Всего лишь женщина,» — твердил он мысленно. — «Ты хан. Ты не обязан ждать. Возьми её и избавься от этого навязчивого желания.»

Она вдруг упёрлась. Прямо у входа в шатёр. Маленькая, но цепкая ладонь легла на его руку, пытаясь вырвать вторую из его захвата. Не с мольбой — с силой.

Он сжал её запястье ещё сильнее. Он никогда не заставлял женщин. Они приходили к нему сами. Говорили, что хотят. Что мечтали. Он мог брать любую, но никогда не брал без согласия. Но сейчас… Сейчас в нём гудело что-то дикое. Вот она — женщина, ставшая его женой по приказу, к которой он ничего не чувствовал, но которую почему-то хотел. Он не хотел быть зверем. Но не мог остановиться.