Чтение онлайн

Когда он замедлился, почти замер, вжимаясь глубже, сильнее — она прошептала, не успев осознать:

— Во дэ… — мой.

Слово сорвалось с её губ само — на китайском. Но он услышал, и тут же переплёл их пальцы, а его губы соединились с её в долгом, нежном поцелуе. Движения стали глубже, тише… пока их не настигла волна — тёплая, сметающая всё, кроме того, что было между ними.

Обнявшись, они лежали вместе, укрытые плащом, в тишине, нарушаемой лишь сбивчивым, ещё не успокоившимся дыханием. Он притянул её ещё ближе к себе, и сейчас она была счастлива ощущать его — горячего, сильного, реального — вот так, рядом. Положа голову ему на плечо, Ли Юн медленно гладила мужа по груди, глядя в тёмнеющее небо, усыпанное первыми звёздами.

Баянчур прижал щеку к её волосам и хрипло прошептал:

— Если бы можно было… я бы не выпускал тебя из своих объятий. Никогда.

Она не ответила. Только прижалась крепче, обвив его ногами — будто и сама не хотела, чтобы он отстранялся. Не сейчас.

Она хотела того же, что и он. Быть рядом, держать его за руку. Быть вместе до конца.

Он смотрел на неё, прислушиваясь к её дыханию и любуясь. Ли Юн была красива вне зависимости от времени суток. Он даже не понял, когда именно приобрел привычку смотреть на неё с утра, когда она сладко посапывала у него под боком. Он наблюдал за ней в течение дня, когда был в ставке — словно охранял её от косых взглядов девиц, что ещё не успокоились на её счет. Он любовался ею по вечерам, когда они оставались одни в шатре, предаваясь сладкому истязанию тел.

Он приподнялся на локте, чтобы лучше её рассмотреть. Плащ чуть сполз вниз, и Ли Юн вздрогнула от порыва ветра. Он тут же укрыл её снова — поправил плащ, прижал к себе, коснулся губами виска. Она спрятала лицо у него на груди, слушая, как стучит его сердце. Сильное. Спокойное. Родное.

После той охоты он больше не оставлял её одну. Ли Юн стала его тенью: на выездах; в шатре кагана, где шли советы; у коновязи, где багатуры готовились к выезду; возле ритуального огня, где старейшины приносили подношения духам предков — не вмешивалась, но присутствовала. Хан был доволен. Он не говорил этого вслух, но его жесты, взгляды и случайные прикосновения говорили за него. Баянчур уже не прятал свою привязанность. Иногда он просто клал ладонь на её плечо — на глазах у всех. А в шатре отца, за ужином, подошёл и первым подал ей чашу — не глядя ни на кого, будто так и должно быть. Каган, наблюдая за сыном с возвышения, улыбнулся в бороду. Старшие рода — сдержанные, закалённые, суровые — закивали, переглядываясь: они видели. Хан увлёкся не на одну ночь. Женщины бросали взгляды — кто с завистью, кто с почтением. А юные девушки… замирали, краснели, прятали глаза, потом украдкой смотрели вновь, хихикали, прикрывая рты ладошками, втайне мечтая, чтобы однажды и их — вот так — на виду у всех, выделил мужчина, которого боится и чтит вся ставка.

Через три дня выезжали — но не на обряд и не с дарами. Род тумасов, некогда старые союзники, нарушили клятву: не прислали людей на весенний совет, не отдали положенную дань — ни мехов, ни соли, ни десяти жеребцов, обещанных ещё при прошлом кагане. Так ещё и посмели выгнать гонца Кагана. Тот вернулся и донёс, что в их ставке укрывается изгнанный тудун, младший племянник Кагана, а за их спинами — мятежники из Чжэ, что платят золотом и мечтают посеять смуту в Чанъане, свергнув династию Тан.

Это был не просто бунт. Это была измена — и Каган не мог отослать только караульный отряд. Он посылал наследного хана, что вёл войско от имени предков, от имени каганата. Потому что иначе — роды усомнятся, духи отвернутся и власть растворится, как дым над степью.

Три дня шла подготовка: точили мечи, проверяли луки, чинили сбрую. Багатуры вязали седельные ремни, укладывали мешки с вяленым мясом, бурдюки с водой, запасы стрел. Они переговаривались вполголоса, проверяли доспехи, осматривали боевых коней. Шаманы готовили курильницы с полынью, не для праздника — для очищения. Старейшины молчали. Никто не пел, не шутил, не пил напоследок. Женщины укладывали свёртки с травами, отдавали мешочки с заклятиями, пришивали амулеты к кольчугам сыновей и мужей. Шептали защитные слова, пока руки скользили по ремням, поправляя оружие.

Молодые — с побледневшими, но решительными лицами, старшие — с каменными.

Подготовка шла, как всегда. Пока Баянчур не проснулся на заре в день выезда — весь в холодном поту.

Сон расползался в памяти, как ядовитый туман.

Ли Юн стояла в степи — босая, в изодранной одежде, мокрой от крови и копоти. Кожа в порезах, плечи в ожогах, спутанные длинные волосы слиплись от крови. В её правой руке был ятаган. Его ятаган. Клинок дрожал, тяжёлый от свежей крови — она стекала по лезвию, капала на землю. Ли Юн была вся — залита кровью. И неясно было: её это кровь или чужая.

Вокруг сидели женщины — молча, полукругом, били в барабаны: глухо, медленно, будто отсчитывая удары сердца.

Он сделал шаг — и она подняла глаза. Остекленевшие. Баянчур вздрогнул. В её глазах были не слёзы — горе, застывшее на лице, окаменевшем до безразличия.

Он сделал ещё шаг — хотел обнять, утешить. Она не шевельнулась, не побежала ему навстречу. Никак не отреагировала. Только смотрела. Сквозь него. И молча сжимала оружие, с которого продолжала капать кровь, прибивая пыль к земле.

Он проснулся рывком — в шатре было прохладно. Воздух свежий, утренний, но грудь жгло, будто всю ночь вдыхал гарь. Баянчур облизнул губы — во рту стоял вкус крови и золы. Он осторожно отодвинулся, оберегая сон жены, и сел, тяжело дыша. Кожа была липкой от пота, сердце билось, как после боя. Он провёл дрожащей рукой по лицу. Сон растворился, но чувство страха, давно не веданное ханом, не отпускало. Что-то было не так. Как перед бурей. Или хуже. Как будто степь застыла в ожидании. Как будто духи предков предупреждали — опасность близко.

Стараясь не разбудить Ли Юн, он тихо оделся и вышел из шатра, позвав багатура — Толуна, того самого, что почитал жену хана, как отмеченную духами, после того, как та спасла его семью, приняв трудные роды.

— Выезжайте, — глухо сказал Баянчур. — До ущелья дойдёте — разбейте там лагерь. Я догоню к утру. Здесь останется только моя охрана.

Толун молча кивнул. Но хан задержал его.

— По пути выставь дозорных. Через равные отрезки. Если что — пусть разведут сигнальные огни и сразу назад. Поклажу бросьте. Без промедления.

Багатур вскинул глаза.

— Чего-то ждёшь?

Баянчур не сразу ответил.

— Не знаю. Но до моего приезда не поднимайтесь выше перевала.

Толун кивнул — медленно, уже как человек, почувствовавший неладное.

— Если духи шепчут — лучше слушать. — пробормотал он.

Потом по-военному чётко добавил:

— Сделаю.

Толун выводил отряды, как было велено. Хан со своей охраной оставался. Багатуры не спорили, воины молчали. Их жёны, убирая очаги, думали про себя: может, духи что-то сказали Ли Юн. Простые ургуйцы умели доверять — своему хану и его жене. Особенно после того, как слышали от старой кюнчи, что помогала женщинам в родах, как принцесса спасла и дитя, и мать.

Но старейшины и знать переглядывались. Они не решались спорить с ханом, но, обсуждая между собой, думали все одно и то же. Шёпот полз между юртами, как степной ветер.

«Хан размяк.»

«Привязался к жене.»

«Боится оставить её — не мальчик ведь.»

Каган удивился. Позвал сына к себе. Когда они остались наедине, он, глядя хану в лицо, тихо спросил:

— Что ты задумал, Баянчур?

Но тот не мог объяснить. Не мог подобрать слов. А даже если бы смог — боялся облечь свои мысли в слова. Он лишь мотнул головой и сжал челюсть. И в его глазах — то ли упрямство, то ли беспокойство. А может, отражение Ли Юн, чей образ из сна так и стоял перед его внутренним взором.