Чтение онлайн

В высокой траве мелькнули спины косуль — одна, другая. Один багатур метнул копьё — мимо. Послышался смех, но в нём не было злобы — лишь азарт охоты.

— Слишком спешишь, — отозвался кто-то слева. — Дай зверю повернуться.

А потом — за холмом — взметнулась пыль. Табун сайгаков мчался — буро-серые тела с тяжёлыми головами и широкими носами будто скользили по земле, поднимая снопы пыли.

Крик хана — и началось.

Он скакал первым. Его чёрный жеребец нёс всадника, как на крыльях. Копьё в руке Баянчура было словно продолжением руки. Он высматривал самого крупного зверя, наклонялся к гриве коня, осаживал, а затем снова пускался в галоп.

Ли Юн, захваченная охотничьим азартом, вдруг подалась вперёд, поспешив за мужем. Её скакун фыркнул, будто почувствовал её нетерпение, и сорвался в стремительный галоп. Плотно прижавшись к седлу, она пронеслась вдоль склона — ветер хлестал по лицу, волосы вырывались из-под повязки, кровь гулко стучала в висках. Она обогнала одного из багатуров — тот удивлённо покосился, но промолчал. В этот короткий миг — Баянчур оглянулся, и их взгляды встретились.

Он не окликнул жену, только усмехнулся — коротко, одобрительно. И в этой усмешке было всё: гордость, признание, желание. Его женщина. Жена хана.

Охота завершилась на закате. Добыли двух сайгаков, четырёх дроф, молодого волка и пару зайцев. У подножия холма они устроили привал. Мужчины развели костёр, быстро освежевали добычу, мясо жарили прямо на копьях. Пахло дымом, жиром и мокрой шерстью. Травили байки — вполголоса, с азартом, с гортанными вскриками и шутками, — про охоту, про духов, про степь.

— Говорю вам! — рассказывал багатур с седыми висками, — тот самый Эргене, что сейчас живёт у озера Баграшкёль, так стрелял, будто сам Тенгри направлял. Подстрелил волка — точно в левый глаз. А через пару лет — снова охота. Тот же склон, и волк — с пустой глазницей. Эргене не дрогнул — второй стрелой в тот же глаз. Волк — замертво.

— Да уж! — отозвался другой, отхлёбывая кумыс из бурдюка — а вот слушайте… Прошлой осенью, у реки Тарим, сам слышал, как рассказывал Бозтай — остановился он у старого камня. На нём — лиса. Рыжая, красивая, смотрит прямо в душу. Он стреляет — точно. Но когда подошёл… лисы не было. На камне только выжженная тень. С тех пор, говорят, всякому, кто заснёт там — снится женщина с огненно-рыжими волосами. Кто просыпается — тот больше покоя не знает. Уходят куда глаза глядят и ищут её. Кто в степь, кто в горы… И бродят потом, как потерянные. А жены говорят: будто сердце у мужика отняли.

— Да, говорят, от жён отваживает, — буркнул кто-то постарше, зарывшись в шкуру. — Как увижу рыжую — сразу в другую сторону скачу!

— А я б не прочь — увидеть хоть во сне, — усмехнулся молодой багатур, — если такая, как ты говоришь… рыжая да красивая…

— Не говори глупостей, — отрезал старший. — С такими — жизнь короткая…

— Но сладкая. — буркнул себе под нос юноша.

Раздался смешок. Кто-то подбросил в костёр сухой сучок саксаула — низкорослого, корявого кустарника, который в этих краях заменял дрова. Его плотная древесина вспыхнула резко, с жарким треском. Пламя взметнулось выше, осветив лица багатуров и густой дым, вьющийся в небо.

— А я вот думаю, — вставил кто-то, — надо бы у мастера из Карашара купить стрелы с отверстием в наконечнике — в форме глаза. Такие, говорят, всегда находят цель. Вон Ельтег сегодня — видели? — двух дроф срубил! По одному выстрелу — и готово. Простая стрела так дважды не попадёт.

— Тут без камлания не обошлось, — произнёс Ельтег негромко. — С дымом, с бубном, с шаманскими песнями для призыва духов ночь напролёт. А ты мне не верил…

Ли Юн сидела, укрывшись меховой накидкой, и молча наблюдала за всеми. От костра струилось ровное тепло, приятно отогревая щёки и руки. Она слушала внимательно — наблюдала, запоминала, училась. Уголки её губ едва заметно дрогнули, когда багатуры рассказывали байки, отпивая кумыс и посмеиваясь. В их словах слышались традиции и память кочевой земли. А ещё — что-то почти мальчишеское, бесхитростное, в этом мужском хвастовстве и охотничьем азарте.

В какой-то момент Баянчур подошёл и присел рядом — молча, без слов. На острие ножа он держал кусок поджаренного мяса — сочный, дымящийся. Он протянул ей рукоять ножа. Их пальцы соприкоснулись — едва заметно, но Ли Юн показалось, что между ними проскочила искра.

Он остался рядом, прислонившись плечом, делясь с женой теплом. Время от времени бросал взгляды украдкой. Наблюдал, как она ест — медленно, аккуратно, — как слизывает с пальцев сок и жир, будто не замечая, что каждое её движение отзывается в нём глухим жаром.

Когда тени стали длиннее, и над холмами растёкся сумрачный багрянец, хан неспешно поднялся.

— Возвращаемся. Езжайте вперёд, — бросил он багатурам. — Встретимся у арыка — там, где камыши. Вы знаете.

Никто не спросил, зачем он остаётся. Не удивились. Просто быстро собрались, тронули поводья и уехали, оставляя за собой клубы пыли.

Баянчур повернулся к жене:

— Поехали.

Они свернули в сторону от привала. Вниз, в ложбину, между двух холмов, где трава была выгоревшей и ломкой, но ещё хранила терпкий запах степного клевера и осенней сухости. В этом месте он останавливался когда-то давно — в юности, на своей первой большой охоте с отцом. И хотел остановиться вновь, теперь с ней — своей женой.

Они спешились. Он подошёл, чтобы помочь ей сойти с коня — и, когда её ладони легли на его плечи, он не отпустил. Напротив — притянул к себе, позволив её телу мягко скользнуть вдоль своего. Она почувствовала его сдерживаемое дыхание. Она не знала, зачем он выбрал это место. Но когда его руки легли на её талию — всё стало ясно: он хочет её.

Здесь. И сейчас.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Расседлав лошадей, он повалил её на накидку прямо у склона под открытым звёздным небом между сёдлами и сложеными попонами. Лошади фыркали в сторонке, мягко ступая по осенней траве, что жалась к земле сухими колючими пучками. Ли Юн ахнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Ни крик птицы, ни порывы холодного ветра, ни возможность того, что кто-то мог их увидеть, не останавливали его. Он накрыл её собой, навис — тёплый, сильный, тяжёлый, — губы прижались к её шее — влажно, всасывая кожу и оставляя тёмные следы, будто он метил её, как свою.

Ли Юн запрокинула голову, и воздух вырвался из груди судорожно, с предательским стоном. Он зашипел сквозь зубы от этого звука, срывая с неё штаны и дотрагиваясь до дрожащих бёдер. Почувствовав костяшки его пальцев, она выгнулась навстречу — и этого было достаточно, чтобы он вошёл в неё резко и жадно.

— Во дэ… Моя… — выдохнул в самое ухо, хрипло, — только моя.

Он двигался быстро и яростно, вжимая её в накидку, ловя её дыхание и стоны губами.

Звёзды над ними вспыхивали холодным светом, но между ними — всё искрило. Руки обжигали, губы дарили долгожданное тепло. Ветер бил ему в спину, теребил край плаща, что лежал рядом, но она чувствовала только его: его жар, тяжесть, горячую кожу.