Чтение онлайн

— Она закончила? — спросил шаман за её спиной. Голос его был хриплым, но сдержанным.

Хан не ответил. Ли Юн подошла к кувшину, помыла руки и снова склонилась к постели.

Каган вдруг задышал глубже, спокойнее и ровнее.

Шаман подошёл, осторожно присел и положил ладонь на грудь старого кагана. Замер, прислушиваясь к дыханию и биению сердца старого друга.

Потом — выдохнул, глубоко, как будто снова родился.

— Он будет жить.

Посмотрел на жену Баянчура так, будто впервые увидел её. Склонил голову — и ушёл, не проронив ни слова.

К вечеру новость разлетелась по ставке.

Сначала — как шёпот. Потом — как пламя, подхваченное ветром в сухой степи:

— Чудо. Каган дышит…

Слово вылетело — и больше его было не удержать. Оно разнеслось от одного уйгура к другому — как пожар, который нельзя остановить.

— Она спасла его, — говорил один. — Дважды. Первый — во время битвы. Теперь — от смерти.

— У неё в руках — дух, — шептал другой. — Она… Тенгри элчиси… дарующая жизнь.

А один старик потом клялся, что видел, как в шатёр кагана вошла сама Умай-тэнгри — великая мать, хранительница жизни. Вошла — и отогнала смерть рукой женщины с лицом луны.

Ко входу в шатёр хана теперь приносили новые подношения. Кто-то принёс пучок саган-дайля — белого чая, священного у степняков. Кто-то — старую монету в синем узелке, завязанном узлом долголетия. Кто-то — фигурку коня, вырезанную из корня древнего дерева.

Их клали не ради украшения. Не для того, чтобы выказать уважение хатун, и не для красоты. Это были дары духу. Той, что вошла в шатёр — и вернула дыхание кагану. Чтобы задобрить её. Чтобы не ушла. Потому что теперь её боялись — и молились на неё.

А ближе к южной границе каганата в тёплом, богато устланном шатре Токтак-бея — одного из старших советников кагана — сидели другие. Те, что не участвовали в бою. Те, кто в самый опасный день укрылся с семьями за спинами личной стражи.

— Она — чужая, — негромко сказал кто-то, не поднимая глаз.

— И если правду шепчут, то, может, и шпионка Поднебесной, — заметил другой. — Слишком уж легко вошла в ставку.

— И слишком быстро её полюбили, — пробурчал третий, глядя куда-то в сторону. — Такие женщины опаснее воинов. Они — хитрые.

Они — те другие — затаились. Как степные змеи перед сменой ветра. Ждали, пока каган снова заговорит. Или — умрёт.

Но он не умирал.

На третий день он открыл глаза и впервые попросил воды.

Утром третьего дня туман медленно стелился по земле, пряча копыта привязанных коней, глуша звуки и стирая границы между телом и небом. Ли Юн сидела у входа в шатёр кагана. Сутуло, устало. В руках — полоска сушёной коры, которую она медленно резала ножом на тонкие ленточки. Пальцы двигались по памяти. Взгляд — блуждал, не фокусируясь ни на чём.

Все эти дни, пока она возилась с каганом — промывала, меняла повязки, измеряла дыхание, поила настоями, следила за жаром — муж был рядом. Он кормил её, когда она забывала о еде. Когда засыпала, сидя возле ложа своего пациента, — он поднимал её на руки, уносил в их шатёр и оставался рядом, сторожа её сон. Она не знала, ел ли он сам. Спал ли.

Но знала одно: он был рядом. Как земля под ногами. Как дыхание в ночи.

Вот и сегодня он подошёл — как всегда, молча.

— Идём, — сказал Баянчур.

Она поднялась, поправила повязку на волосах и накинула на плечи зимнюю накидку. Они шли молча. Он — чуть впереди, она — следом. Лошади уже были осёдланы. Ли Юн на миг обрадовалась — подумала, это просто прогулка, чтобы хоть немного сменить обстановку.

Но они уехали довольно далеко. За ставку. За дозор. За стоянки. Туда, где пахло горькой пижмой, холодной землёй и первым инеем. Где не было чужих глаз. Только ветер и сухая, растрескавшаяся степь.

Он оставил охрану позади. Развёл костёр — сам. Молча. Собрал сухие ветки, выложил трут на землю, чиркнул кресалом, выбивая искру, поддул — и дождался, пока не вспыхнул огонь. Тогда он выпрямился. И посмотрел на неё — прямо, в упор.

— Ты спасла его, — сказал наконец. — Моего отца. Мою кровь. И теперь я в долгу перед тобой.

Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю, как требовал древний обычай тём-эде — клятвы долга, произносимой перед духами предков.

— Клянусь: исполню любое твоё желание. Любое. Слово хана.

Ли Юн сделала шаг. И сказала:

— Я хочу быть твоей единственной женой.

Тишина. Слышно было только потрескивание костра. Он не ожидал, что она ответит. Не здесь. Не сейчас. И тем более — не так.

Он медленно поднял взгляд. В его лице — не ярость. Шок. Будто земля под его ногами треснула и разверзлась.

— Повтори, — выдохнул.

— Я хочу быть твоей единственной женой, — снова сказала она. На его языке. Без акцента. Так чётко, словно всю жизнь говорила на нём.

Он резко вскочил на ноги. В глазах — злость, подозрение.

— Кто тебя надоумил сказать это?

— Никто. Я… сама.

Он медлил. Потом тихо, хрипло:

— Значит, ты… свободно говоришь на уйгурском языке?

— Да.

— И ты… всё понимала с самого начала?

— Почти всё.

— И молчала?

— Да, — её голос дрогнул. — Потому что… боялась. Потому что не знала, кем стану для тебя и для твоего народа. Потому что слишком многое…

Он шагнул ближе.

— Ты меня обманывала! Нас всех… — процедил он сквозь зубы.

Она не отступила. Смотрела прямо, хотя голос дрожал.

— Я была одна. В чужом мире. Без союзников. Без защиты.

— Ты приехала сюда шпионить для своего отца-императора?

Она вздохнула — и голос стал твёрже:

— Да, я понимала ваш язык. Да, я слышала больше, чем вы хотели. Но я не шпионила! Никогда.

— Тогда почему молчала? — зло перебил он. — Зачем притворялась? А я, как глупый мальчишка, учил китайские слова…

— Я очень ценю…

Он цыкнул на неё:

— Молчи.

Плечи его будто окаменели.

Ли Юн покачала головой. В глазах — влага: то ли от пронизывающего ветра, то ли от непролитых слёз.

— Нет. Я… хочу объяснить. Я опасалась вначале. Хотела иметь хоть какую-то защиту… А потом стало поздно признаваться.