Чтение онлайн

Хан кивнул. Медленно. Принял это так, как воин принимает волю Тенгри — так кочевники звали великое Небо, что правит судьбами уйгуров.

И в тот самый миг Ли Юн вернулась. В руках — пучки кореньев, обёрнутых в ткань, и дымящийся сосуд. Лицо её было сосредоточенным, шаг — твёрдым. Она опустилась рядом с каганом, не замечая взглядов мужчин. Смочила руки в горячем отваре, растёрла целебный сок в ладонях и молча начала растирать грудь старика тёплым снадобьем.

И ни один из них — ни отец, ни сын — так и не сказал ей правды.

Каган умер через две недели.

Утром, когда солнце ещё не пробилось сквозь плотные тучи, а в ставке только начинали разжигать очаги, он сделал последний вдох. Лишь чуть сжал руку сына, словно передавая невидимое знамя — и испустил дух. Лицо его не исказилось в муке. Он ушёл спокойно: молча, гордо, с открытыми глазами, глядя в потолок шатра. Баянчур, как принято, закрыл глаза отцу, проведя пальцами по векам. Склонился, коснувшись его лба. И только тогда позволил себе вздохнуть. Ли Юн сидела возле ложа кагана на коленях, по лицу медленно текли слёзы. Она не всхлипывала — лишь молча вытирала их рукавом — не позволяя себе ни звука, как велел обычай, чтобы не тревожить дух ушедшего.

Когда весть разнеслась по ставке, наступила тишина. Весь каганат замер, боясь нарушить момент перехода. Даже ветер, казалось, стих.

Прощание с каганом длилось три дня.

В первый день тело обмывали воины — те, кто прошёл с ним десятки битв, кто видел его в крови, в славе, в поражении. Они молча смывали травяными настоями последние следы смерти и лишь горячий пар, шедший от медных сосудов, и терпкий запах горьких трав наполняли шатёр. После омовения, шаманы окуривали покойного полынью и чертополохом, шептали ритуальные слова, чтобы дух кагана не заблудился в великой степи. Песок под жаровнями потемнел от жертвенного жира. Волчьи шкуры расстелили вокруг ложа, чтобы ни один злой дух не подошёл близко. На грудь положили медный нож — чтобы душа могла защититься от теней. В правую руку вложили чашу с кумысом — пищу для пути. В левую — родовой узел, сплетённый из сыромятной кожи, украшенный тонкой резьбой, чтобы предки узнали своего потомка.

Во второй день к шатру подходили багатуры, старейшины и советники. Шли по одному или парами, неся подношения: мехи с кумысом, куски конины, ремни с вышитыми знаками рода. У порога каждый называл своё имя и имя Элетмиш Бильге-кагана — трижды, чтобы дух услышал. Вспоминали победы и поражения, клялись не предать родовой клятвы. Жёны воинов из его личной гвардии, павших в последнем нападении, стояли у края шатра и тихо рыдали в рукав — боль утраты была ещё слишком свежа. Воины держались сдержаннее: молча клали ладони на сердце, прикрывали лицо и уходили, не оборачиваясь. Весь день над ставкой стоял гул голосов и шёпот памяти.

На третий день тело Элетмиш Бильге-кагана вознесли на высокий курган. Древние щиты оплели ритуальным платом, копья воткнули вокруг — кольцом. Пламя взвилось с сухим треском, гудело, как весенний ветер в траве. Барабаны били редкими ударами, будто сердце степи прощалось с вождём. Шаманы кричали Тенгри, подбрасывали в костёр ветви полыни, тугие косы волос, снятые с женщин рода — плату за путь духа. И в дыме, уходящем к небу, поднималась последняя плоть того, кто держал степь, как держат копьё — не разжимая руки до последнего вздоха. Элетмиш Бильге Кул Кадыр-хан, названный соплеменниками Элетмиш Бильге Каганом — «Обласканный удачей, Мудрый Каган». Тот, кто связал разрозненные племена — уйгуров, баргу, татабов — под одним знаменем, собрал кочевья в единый стан и сверг остатки Гёк-Тюркского каганата, что держал степь железной рукой ещё со времён Ашина-ханов. Вместе с карлуками и басмылами он добил власть старой династии, умирил распри родов, открыл ворота караванам из Согда и дороги к Поднебесной. С его лёгкой руки началось то, что будет жить дольше его костра: новые законы, новый уклад, новая кровь Тан, что сплелась с его родом — с сыном, что теперь держит копьё вместо него.

Баянчур стоял рядом, не шелохнувшись. Когда пламя взяло всё, что осталось от тела, он медленно опустился на одно колено. Ветер выл над курганом, языки огня рвались в небо, подхватывая пепел. Пепел поднимался, чёрный, как птица, что уносит дух к предкам.

— Элетмиш Бильге-Каган… — глухо произнёс шаман. — Ты сражался. Ты правил. Ты был грозой чужих и опорой своих. Прими теперь огонь, как принял землю. Пусть твой дух найдёт дорогу к Небу. Пусть обернётся над нами крылом и не забудет своих.

Огонь бушевал, трещал, будто сговорился с ветром. Лики тех, кто стоял вокруг, были освещены пламенем — живые лица, но уже осиротевшие.

— Иди, отец, — тихо сказал Баянчур. — Гляди сверху. Пусть рука моя не дрогнет.

Тогда старейший шаман шагнул вперёд, поднял посох и ударил им в землю так, что раздался глухой гул.

— Каган ушёл. Но каганат стоит. И если воля предков крепка — дух Элетмиша Бильге-Кагана не сгорит с этим костром. Он в сыне. Он — в новом вожде.

И тогда собравшиеся, один за другим, склонились перед Баянчуром. Теперь не просто ханом. Уже — Баянчуром Бильге Кул Каганом, преданным Тенгри. Новым хранителем рода и степи.

Позже, в шатре кагана, Баянчур стоял в центре. На нём не было доспехов — только традиционное белое одеяние из грубой шерсти, подбитое мехом. Лицо вымыто травами, руки раскрыты ладонями вверх. Старейшины обошли его кругом — один за другим. Потом каждый склонился — перед тем, кто отныне встанет во главе их рода. Шаман опустился перед ним на колени и положил у его ног чашу с тремя дарами: хлеб, соль и кровь кобылицы.

— С этого дня ты — каган, — сказал он. — Муж рода. Твоя клятва — закон. Твоя воля — слово Неба, слово Тенгри. Прими дань рода.

Баянчур поднял чашу и выпил всё до дна. Глоток был горячим, солёным, густым. Потом медленно надел меховую накидку отца, застегнул каганский пояс и вышел в ночь — туда, где его ждали тысячи глаз. Он шёл сквозь толпу — не торопясь, прямо, с тяжёлым шагом. Ветер трепал волосы. По правую руку шла жена — тихо, как тень. За спиной развевалось знамя рода, украшенное волчьей мордой и шерстяным узлом. Обойдя стан, он прошёл к новому шатру, возведённому для погребального угощения. Тот стоял на свежих шестах, обтянутых белой шерстью и лентами с знаками девяти родов. У входа — чаши с кумысом, копчёное мясо, жареные лепёшки с ячменём. Внутри стоял тяжёлый дым — пахло горячим молоком и печёным зерном.

Никто не пел. Это был не пир, а обряд завершения — последний глоток за ушедшего кагана и первый — за нового.

Баянчур сидел во главе, в одежде, что носили лишь вожди: шапка с серебряной тесьмой, плащ кагана на буром меху, на груди — нефритовый знак рода. Он молчал, слушал речи о клятвах, о степи и о том, что Небо милостиво. Отвечал коротко, чужим голосом — ровным и жёстким, чтобы никто не услышал, как горе теснит грудь. Его взгляд всё чаще останавливался на Ли Юн.

Она сидела справа — в платье из тёмного шёлка, подбитом мягкой овчиной. Волосы убраны под шёлковый тапан — мягкий чепец, в котором уйгурские жёны правителей прятали косы, чтобы никто лишний не видел волос женщины кагана. Лицо Ли Юн было спокойным, как лёд весенней воды. Но Баянчур видел, как порой черты любимой дрожат, как слёзы подступают к ресницам, и она смаргивает их быстро, будто боится выдать себя перед чужими. Только пальцы то и дело сильнее стискивали тонкую чашу. Ему хотелось прижать её к груди, дать ей выплакаться в плечо, обхватить ладонями холодное лицо и стереть дорожки слёз губами — разделить с ней тяжесть утраты. Но сейчас он был каганом. И потому — ждал.

Пир подходил к концу. Чаши пустели медленно, а слова текли всё тише. Ли Юн отставила свою чашу, едва пригубив. Вино пахло горькими травами, и запах был слишком пряным и резким.

Когда Токтак-бей поднялся и заговорил о верности и о том, что степь теперь одна, а новый каган мудр, как и его отец, Ли Юн едва заметно поморщилась: уж слишком напыщенными звучали эти слова рядом со сдержанными, но живыми речами воинов.

Но вот его голос гулко разнёсся под сводами шатра:

— Пусть новый каган будет мудр и тверд духом, пусть род его будет длинен, как кочевой путь, а сыновья станут крепкими, как степные волки, — сказал он, глядя не на Баянчура, а прямо на Ли Юн.