Чтение онлайн

С точки зрения Скотта, музыка Баха оказала решающее влия­ние на мышление немцев. Именно в период открытия немецкой культурой клавирных и органных творений Баха возникло колос­сальное здание немецкой классической философии. Но вот что интересно. Два величайших сочинения Баха — оратории «Страсти по Матфею» и «Страсти по Иоанну» — считались утерянными и не исполнялись более 100 лет. Именно в этом, по мнению Скотта, коренится причина бюргерской ограниченности, пресловутого филистерства и прочих плодов немецкой цивилизации XIX века. В них, в конечном счете, и следует искать истоки той странной легкости, с которой фашизм овладел умами и душами жителей одной из самых интеллектуальных стран Европы.

У музыки Бетховена миссия была несколько иного характера. Произведения композитора содействовали углублению процес­сов понимания людьми друг друга. Скотт считает, что Бетховен был величайшим музыкальным психологом и... подлинным от­цом психоанализа, так как благодаря именно его творчеству стало «энергетически возможным» развитие глубинной психологии и соответствующего взгляда на внутренний мир человека, на раз­личные проявления его души. Определенные стороны музыки Бетховена являются своего рода «музыкальным аналитиком». Они способны извлекать на поверхность и освещать многие чув­ства, скрытые в глубинах бессознательного. Симфонии Бетхове­на, способствовавшие расширению эмоционального диапазона людей той эпохи, обогатили их пониманием доселе непроявлен-ных и оттого недоступных сознанию свойств человеческой души.

Особым свойством личности, а стало быть и творчества Бет­ховена, является его способность пробуждать в людях сострада­ние друг к другу (ведь все понять — значит все простить). Совре­менникам великого композитора было необходимо научиться не только понимать, но и чувствовать индивидуальность каждого отдельного жителя Земли.

Скотт, в частности, предполагал, что под влиянием именно этой музыки в Европе возникла такая общественная форма про­явления сочувствия страдающим, как благотворительные фонды и учреждения.

Что касается музыки Шумана, то его «Детские сцены», «Аль­бом для юношества» и масса других произведений, посвященных детям, способствовали сближению взрослых и детей. По мнению Скотта, под влиянием популярных фортепианных и камерных циклов композитора в Европе около 1840 года появились первые детские сады.

Музыка вызывала отклик гениальности. Ее влиянию отзывались души если не гениальных, то лучших людей своего времени. Не му­зыка, а они открывали благотворительные фонды и детские сады.

В детстве мы все вундеркинды. Каждый ребенок осваивает родной язык, хотя его специально этому не учат. Установлено, что 8-месячные младенцы бессознательно выполняют фантастически сложные вычисления, позволяющие им понять, где в потоке речи кончается одно слово и начинается следующее. И вскоре ребе­нок знает, где проходит граница между словами в произнесенной фразе, — точно так же, как чудо-счетчик просто знает, чему равен квадратный корень из шестизначного числа.

Взрослому, напротив, приходится специально учить новый язык. Ведь просто жить среди его носителей, как правило, недостаточно.

Когда мы слушаем музыку Моцарта, если не привыкли к это­му с детства, мы учим новый язык. Но это никогда не поздно. Он позволяет научиться чувствовать совсем иные измерения соб­ственной души. Он помогает очистить душу. Он способен отмыть внутренние пространства от суеты. Нужно только вновь научиться слушать.

Изучение языка всегда подразумевает выполнение упражнений.

Упражнение «Как слышал Бетховен?»

Послушаем музыку так, как ее слушают маленькие дети, кото­рые еще не до конца различают музыку и нашу с вами речь.

Как мог слышать оркестр оглохший Бетховен ?

Он улавливал вибрацию инструментов руками и телом.

Мы с вами попробуем ощутить новизну музыкального языка, слу­шая музыку так же — поверхностью всего тела.

Это не метафора, а реальный конкретный опыт.

Когда звучит музыка из любого источника, находящегося рядом, звуковые волны пронизывают все наше тело целиком, тонко воздей­ствуя на поверхность кожи и корни волос.

Эти участки особенно чувствительны, они входят в резонанс со звуками музыки. Вам хорошо знакомо это чувство: по реакции тела и волос на скрип мела по доске или на звук, который издает стекло, когда по нему проводишь жирным пальцем.

Можете воспроизвести похожий звук прямо сейчас...

Волосы «встают дыбом», не правда ли ?

Нужно грубое воспоминание о звуке для того, чтобы мы вспомни­ли, как дети слушают музыку всем телом.

Мы попробуем даже сделать чуть больше — поэкспериментиро­вать с синестезией, или соединением ощущений. Они позволяют ви­деть звук или пробовать на вкус цвет.

У Бальмонта: «Флейты звук зорево-голубой, звук литавр торжествующе-алый».

У Горького: «Тонкий режущий свист, как ослепительно-белая нить».

Скрябин признавался, что для него «тональность до-мажор—крас­ного цвета». Кандинский окрашивал, как и Бальмонт, тембры музы­кальных инструментов... Всех не перечислишь: Римский-Корсаков, Блок, Бодлер, Гофман и многие другие видели цвета звуков.

Подобный опыт, хорошо знакомый поэтам, актерам и музыкан­там, очень часто объявлялся учеными или бессмысленным и беспо­лезным, или даже болезненным, несмотря на то, что многие дети, пугая просвещенных родителей, таким же образом «окрашивают» и чувствуют звуки спонтанно и естественно.

Интересно отметить, что долгое время наука считала синесте­зию (так правильно называется эта способность)... атавизмом, до­ставшимся нам от животных, — «рецидивом первобытного сенсор­ного синкретизма», то есть остатком... неизвестного инстинкта.

Сейчас мало кто интересуется происхождением этой бесполез­ной с точки зрения суетного «Я» способности. Остаются также непонятыми увлеченность человечества цветомузыкой с ее лазер­ными эффектами или появление видеоклипов как отдельной формы музыкальной культуры...

Может быть, все это свидетельствует о желании человека вспомнить свой основной инстинкт — инстинкт гениальности? Любые прорывы к нему позволяли гениям ощутить взаимосвязан­ность феноменов вселенной, их внутреннее единство.