Чтение онлайн

Старый листочек Фурман, перечитав, на всякий случай решил припрятать – а что, если Боря все-таки зря ругался, ничего там такого плохого и нету? Когда-нибудь потом можно будет показать его родителям и посмеяться?

Сказав Боре и бабушке «спокойной ночи», Фурман еще очень долго не мог заснуть: ворочался, пока Боря не начал похрапывать, а потом с какой-то облегченной готовностью и покорностью стал опять вспоминать их тогдашний поход в кино.

Фурман оставался в школе на хорошем счету: учился на пятерки и четверки, был постоянным редактором классной стенгазеты и вид всегда имел достаточно приличный – его смело можно было посылать на разные ответственные мероприятия. Поэтому, когда для почетного дежурства во время очередных выборов в Советы народных депутатов от каждого пионерского класса отбирались по три пары мальчиков и девочек, Фурман, естественно, оказался в их числе.

Был промозглый и безрадостный момент весны, больше похожий на позднюю осень, и Фурман уже ощущал все признаки неотвратимо надвигающейся простуды. Но в ответ на его сомнения и колебания папа жестко сказал, что от таких поручений не отказываются. Никто не спорит: очень важно хорошенько отдохнуть, выспаться, если потребуется, как-то подлечиться, – но потом все равно надо собраться с силами и пойти, другого выхода нет.

В назначенное воскресенье радио с самого раннего утра запело и заиграло возбужденно-приподнятыми голосами, и эхо их доносилось даже откуда-то с Садовой. Без четверти девять все участники дежурства уже собрались среди белых свежевыкрашенных колонн районного дома культуры «Красный пролетарий». Самой последней, запыхавшись и извиняясь за опоздание, прибежала старшая школьная пионервожатая, отвечавшая за организацию дежурства. Спустя несколько минут все они, как и было приказано, засияли отутюженной парадной пионерской формой, особенно торжественно смотревшейся на фоне алых и благородных бархатно-малиновых драпировок дворца. Перед тем как подняться наверх, все стеснительно, но тщательно причесались перед большими зеркалами.

В особой маленькой комнатке на втором этаже заметно волновавшаяся старшая пионервожатая вместе с какой-то строгой пахнущей духами тетей провели короткий инструктаж, на котором до детей была доведена порученная им чрезвычайно серьезная и ответственная задача: ведь их пост находился непосредственно возле урн для голосования («Урн»? Разве они служат не для…). Им придется разделиться на несколько смен по четыре человека в каждой. Первая дежурная смена под руководством старшей пионервожатой должна парадным маршем пройти в фойе второго этажа, где находятся урны, занять там заранее обозначенные позиции и простоять по стойке «смирно» с поднятой в пионерском салюте рукой ровно пятнадцать минут – после чего ее сменит следующая четверка. Передача поста должна происходить так же четко и слаженно, как у часовых перед Мавзолеем Ленина. Освободившаяся смена без всяких лишних движений и разговоров марширует обратно в комнату отдыха. В целом дежурство продлится около пяти часов, так что они еще смогут успеть домой к обеду.

Задача была понятна, но тут выяснилось, что нужно дежурить не только рядом с урнами, но и еще где-то, на других этажах. После того как строгая тетя увела за собой часть ребят, старшая пионервожатая бодро посчитала оставшихся по головам и, с некоторыми затруднениями произведя необходимые вычисления, объявила, что перерыв между сменами будет составлять полчаса. Она озабоченно предупредила, что им придется нелегко – пусть заранее настраиваются. Мимо будут постоянно ходить туда-сюда самые разные взрослые люди, жители района, – и вообще-то ведь никто не знает, что может кому-то из них вдруг прийти в голову… – Все с испуганным удивлением подняли брови. – Нет, я, конечно, не имею в виду ничего такого… Просто они могут, например, начать вас спрашивать о чем-нибудь или, там, не знаю… Конфетку вам предложат! – Все оживились. – Шутка!.. Короче, вам нужно очень твердо запомнить две вещи: во-первых, где-нибудь неподалеку все время будет находиться хотя бы один из взрослых дежурных. Они, безусловно, постараются оградить вас от каких-то возможных сложных ситуаций – это входит в их прямые обязанности. Кроме того, на лестнице постоянно дежурят сотрудники милиции – причем не только в форме, но и одетые в обычную одежду, – они вмешаются, если будет происходить что-то непредвиденное… Между прочим, она сейчас разгласила совершенно секретную информацию. Но раз уж они участвуют во всем этом, она считает, что для их спокойствия и уверенности им тоже стоит об этом знать. Все это она сообщает вовсе не для того, чтобы их запугать, а просто чтобы они понимали, что они ни на минуту не останутся одни в этом важном деле. Кстати, раз уж зашла речь о конфетах: в перерыве здесь, в этой комнате, для них будет приготовлен горячий чай с конфетами и печеньем… – Тихо, тихо! Ваша реакция понятна. Идем дальше. Им наверняка известно, как следует вести себя в этой обстановке, но она еще раз напоминает, что, находясь на посту, нельзя не только ни с кем разговаривать, улыбаться или вертеть головой по сторонам; лучше всего – просто замереть на эти пятнадцать минут, постараться вообще не шевелиться и смотреть только прямо перед собой – что бы вокруг ни происходило. Если кому-то станет уж совсем невмоготу, разрешается, выбрав момент, когда людей вокруг будет поменьше, потихоньку ослабить одну ногу и постоять в позе «вольно»… Пожалуй, это все. Осталось распределиться, кто в какой смене.

Фурман оказался в паре со своей давнишней соседкой по парте Таней Тониной – крепкой спокойной некрасивой девочкой в маленьких очках с грубой оправой. Она была молчалива, в классе никогда ничем не выделялась, и обычно ее никуда и не назначали. Но теперь многие девчонки болели, а она, по крайней мере, считалась человеком надежным, без фокусов.

Их дежурство было во второй четверке. Четко заняв свое место и приняв положенную строгую позу, Фурман застыл, вскоре перестав различать что-либо вокруг. Люди приходили и уходили, но ничьи взгляды на Фурмане подолгу не задерживались. Только одна старушка с палочкой, ковыляя мимо, остановилась передохнуть и стала тихонько приговаривать: «Ну что за молодцы ребятки! Посмотрите-ка, и ведь стоят, не шелохнутся!.. Герои!.. Ой, да что ж это я, – спохватилась она, – разболталась перед ними, а они ведь на посту!..» Отступив на несколько шагов, она снова заговорила: «А вы-то, небось, думаете: вот, совсем старуха из ума выжила?.. Я ведь еще все понимаю… Раньше-то, когда помоложе была, – ну, правда, комсомолкой уже, – бывало, тоже: и стояла, и по ночам дежурила, и чего только еще не приходилось… Теперь-то, конечно, все – вон, ноги-то, еле ходят… Ну, я вам, наверное, уже надоела со своими рассказами… Все, пошла, пошла, больше не буду вам мешать! Будьте здоровы!» Удаляясь, она все говорила, обращаясь к другим взрослым: «Нет, вы только взгляните на них: какие же они молодцы, ребятки-пионеры!..» Поулыбавшись уголками ртов, дежурные на минутку расслабились, но потом опять отрешенно замерли…

К тому моменту, когда перед фурмановскими глазами вдруг возникла следующая смена, он уже настолько укоренился в своем сосредоточенном, одеревенело-безвременном стоянии, что даже не сразу сообразил, кто эти люди и что от него теперь требуется. Он с большим трудом заставил себя двигаться. Ноги его не слушались и на марше то и дело топали слишком громко и не в такт – стыдливо посмеиваясь и подгоняя свое ставшее ужасно неповоротливым тело, Фурман ощущал себя только что оживленным, но еще не смазанным Железным Дровосеком.

Первый отдых прошел довольно скованно. Старшая пионервожатая, как умела, зажигала и веселила всех, но ребята из разных классов стеснялись друг друга, да и все эти шуточки получались у нее, если честно, так себе.

На втором дежурстве Фурман разрешил себе потихоньку осмотреться. Таинственная «урна для голосования», похожая на огромный деревянный почтовый ящик, спокойно стояла рядом. Фурман, глубоко заинтересованный секретным сообщением о переодетых милиционерах, подумал, что ведь там вполне может кто-то сидеть, места-то хватило бы. Только вот бумажки на голову сыпятся… Или там мешочек? А может, снизу есть подземный ход? Он стал подробно представлять себе, как был построен и куда мог бы вести этот ход… – и очнулся, едва не потеряв равновесие: ох, действительно, эти мысли уводили куда-то слишком уж далеко…

Он осторожно скосил глаза вправо, на видневшуюся из-за ящика Таню Тонину, и некоторое время с усмешкой наблюдал за ней, все больше удивляясь тому, что она, кажется, и вправду совсем не шевелится. Как же ей это удается? Может, она тоже о чем-то интересном думает? Ему даже завидно стало. Он стал тихим-тихим шепотом звать ее, но она не откликалась, хотя и слегка покраснела, как ему показалось. И вдруг еле заметно строго покачала головой: «нельзя». Это Фурмана сначала развеселило, а потом опечалило.

Вообще, время тянулось гораздо медленней, чем в первый раз. Кроме приходивших и уходивших людей смотреть было не на что.

Наконец и эта смена закончилась.

Фурман уже потерял счет своим выходам. На перерывах ребята сидели теперь притихшие, с тусклыми и утомленно-покорными лицами. Чай из маленького электрического самоварчика был очень быстро выпит – с одного раза на всех даже и не хватило, так что пришлось кипятить еще, – а печенье и дешевенькие карамельки всухомятку больше никому не лезли в рот. Девчонки, занимавшие единственный в комнате мягкий диван, удобно привалились друг к дружке и задремали. В знак протеста против этого усугубления скуки мальчишки из другого класса, сговорившись, устроили глупую возню, но старшая пионервожатая даже не стала их особо останавливать, понимая, что это уже бесполезно. До конца дежурства, как она сказала, оставалось еще почти два часа…

Фурмановской смене надо было опять подниматься и выходить. При мысли об уже сто раз рассмотренном вдоль и поперек красном зале с его наглухо занавешенными окнами, туманно сверкающими люстрами, приглушенными звуками и посетителями, передвигающимися с медлительной настороженностью, точно в гигантском аквариуме, Фурмана вдруг сильно затошнило. Он весь покрылся леденящим потом и в течение нескольких гулких секунд вынужденно отсутствовал в этом мире, борясь изнутри со своим телом. Потом все же сумел взять себя в руки и спешно потопал вместе с остальными.

…Правая рука Фурмана все еще держалась, ни на что не опираясь, в пионерском салюте. Временами у него мелькали какие-то смутные то ли воспоминания, то ли похожие на сон подозрения, что ее незаметно привязали к высокому и плавно волнующемуся, точно воздушный змей, потолку. Напрягаясь, он даже будто бы видел чьи-то полузнакомые глаза, следившие за натяжением веревки и этой его рукой-деревяшкой – сам-то он давно уже перестал ее ощущать. Вот с ногами было хуже: их непрерывно ломило и крутило, они горели и гудели, как оркестр, от кончиков пяток до бедер.