Чтение онлайн

Кандидат медицинских наук Алексеева была вовсе не такой юной, но зато гораздо более жизнерадостной, чем можно было предполагать по старухиной рекомендации. Маму весело попросили подождать за дверью, а настороженно озиравшийся Фурман подвергся активному обследованию. Часть процедур была ему знакома: нужно было, не поворачивая головы, следить глазами за движениями указательного пальца врача; закрыть глаза и дотронуться до кончика носа; фурмановские ноги сами собой послушно дергались в ответ на удары молоточка. Были произведены и другие манипуляции, о назначении которых можно было только догадываться.

Молодая врачиха все делала с предельной сосредоточенностью, но при этом успевала шутить, а разок – Фурман даже не поверил своим глазам – вдруг заговорщически подмигнула «подопытному кролику». Надо же, как свободно она держится, приятно поразился Фурман. Про себя он уже давно одобрительно отметил, с какой изящной теснотой облегает ее фигуру сверхмодно ушитый серо-голубой халатик с абсолютно нестандартным вырезом, в котором спокойно светилась и дышала по-зимнему бледная грудь. Да, это тебе не районная поликлиника… (Между прочим, в кабинете было отнюдь не жарко, да еще и форточка приоткрыта…)

Тут его скромные параллельные исследования были прерваны предложением лечь на кушетку, на спину, сняв брюки, – что мгновенно разрушило всякую приятность. Черт побери, вечно одна и та же история с этими врачами: вроде идешь на прием к ухо-горло-носу, а от тебя почему-то требуют снять штаны… Под брюками у него были старые, неприлично дырявые тренировочные; синие трусы, которые стали ему малы сто лет назад (он же говорил маме!), тоже имели откровенно непарадный вид, а уж за состояние своих носков он и вовсе испугался. Да еще эти проклятые волосы на ногах!.. На холоде кожа сразу посинела и покрылась пупырышками, а реденькая шерстка смешно вздыбилась, точно готовясь вступить в последний бой неизвестно с каким врагом.

Он с безнадежной медлительностью улегся на спину, и ему представилось, как при виде его голых ног эта милая женщина удивленно морщится, а потом, принюхавшись, и вовсе брезгливо отворачивается… А что он мог сделать?! Ну да, раньше надо было думать, а теперь… Будешь терпеть этот позор до конца, с ненавистью к себе решил он.

Между тем доктор Алексеева, с таинственной угрозой позвякивавшая инструментами за ширмой, вернулась к пациенту, равнодушно навалилась на ледяные фурмановские пятки своим животом (с бессмысленной заботой о ее удобстве он постарался незаметно ослабить упор) и начала вкалывать ему в ноги какие-то иголки – то в одно место, то в другое, каждый раз спрашивая, что он при этом чувствует. На лице у нее застыло выражение профессионального внимания. Ни жалкое зрелище его «повышенной растительности», ни прочие проявления свинцовых мерзостей жизни (как любил говорить Боря), казалось, не производили на нее никакого впечатления – хотя, возможно, она просто мастерски скрывала свою естественную реакцию. Дотрагиваясь мягкими теплыми руками до его ног, она два раза мельком улыбнулась ему и один раз отпустила какую-то не слишком удачную шутку (на секунду Фурмана даже посетила невероятная мысль, что, может, все и не так уж плохо, как он с перепугу вообразил?..). Воздействия продолжались, но, поскольку несчастный кролик не реагировал на неоднократно сделанные ему ясные намеки, Алексеева вдруг остановилась и с искренней беспомощностью всплеснула руками:

– Са-аш! Ну ты чего у меня так зажался-то весь? Даже обидно. Я ж тебя не кусаю, правда? Эти процедуры должны быть приятными! Давай, расслабляйся! (Сердито.) Ну-ка, улыбнись мне сейчас же! – Слабенькая улыбочка… – Да… Ну, хоть что-то. А то лежит с таким видом, как будто я его пытаю!..

Наконец эксперименты закончились, и она пошла мыть руки. Пока раздавленный Фурман поднимался и одевался, Алексеева что-то сосредоточенно писала в его карту. Закончив, она попросила сестру пригласить в кабинет маму.

– Ну что я вам могу сказать? – запросто обратилась она к маме, одновременно насмешливо поглядывая на Фурмана. – Мальчик у вас очень хороший. Вы, наверное, и без меня это знаете… (Мальчик с мамой дружно покраснели.) Что же касается состояния его нервной системы… – Она стала употреблять какие-то медицинские термины (застеснявшийся Фурман в этот момент решил перевязать шнурок на ботинке): в общем, что-то там такое было ослаблено и требовало поддержки, но ничего страшного. – …ПО ХАРАКТЕРУ ВСПЫЛЬЧИВЫЙ, НО БЫСТРО ОТХОДИТ… (Господи, а это она откуда взяла? Какой же я «вспыльчивый»-то? Я что, буянил при ней? Даже ни разу не брыкнулся, когда она меня колола своими иголками! И вообще… Разве меня можно таким назвать? Ну ладно, зато хоть «отходчивый», и на том спасибо…)

Домой Фурман с мамой возвращались довольные: мама испытывала облегчение от исполненного долга, а Фурман, несмотря на пережитые унижения, с затаенным весельем вспоминал молодую раскованную докторшу в тесно облегающем халатике; к тому же он услышал от нее нечто важное о самом себе – и это удивляло его и немного тревожило…

Затянувшаяся поздняя осень странно сузила мир, сделав его похожим на большой грязный ангар. Иллюзия дневного освещения – для желающих обманываться и строить жизненные планы – поддерживалась с десяти утра до половины первого дня, после чего начиналась ночь. Что ж – тем слаще было ложиться и засыпать, засыпать, засыпать… Хотя иногда и там происходило какое-то неприятное мельтешение, умножались нелепицы, неожиданно сгущался страх. Где-то в черной пустоте космоса мозг Фурмана на протяжении многих часов (или суток – счет времени был потерян) ослепительно выжигался изнутри поисками смертельно-обязательного решения геометрических задач высшей степени сложности, выполненных на «натуре» и представлявших собой титанические металлоконструкции, невесомо парящие в безвоздушном пространстве, – на одной из таких гигантских красноватых балок Фурман и сидел – без шлема, в легком белом костюме астронавта («Но почему, почему именно я должен… У меня же тройка в четверти по математике! А скорее всего, и в году будет!» – отчаянно признавался он в стоящее рядом маленькое устройство связи. ПРОСТО БОЛЬШЕ НЕКОМУ, терпеливо и печально вразумлял его далекий голос…). В затхлых мглисто-коричневых комнатах, похожих на пещеры, велись искусные беседы с кем-то, кто поначалу казался пусть и подзабытым, но весьма благорасположенным «дядей», старым знакомым родителей, который всех знал и обо всех расспрашивал, – но чем дальше, тем очевиднее становилось, что это совсем не тот человек, за которого его принимают, а кто-то другой – и даже, может быть, вообще не человек… Короче, это был сам Дьявол. («Так значит, все это с самого начала было ловушкой! – с непростительным опозданием понимал Фурман, видя, как тот довольно посмеивается. – И я ЕМУ уже обо всех разболтал… даже с адресами… О нет! Нет!..») Или же что-то безобидно малюсенькое, похожее на пенек или сухой гриб, вдруг-вдруг-вдруг-вдруг начинало пульсировать и расти, разбухать с кошмарной, тошнотворной скоростью, грозя в какие-то секунды до предела заполнить и раздавить собою весь мир… – от ужаса Фурмана катапультировало, но этот мерзкий сон преследовал его, повторившись несколько раз.

Родители давно отсутствовали (то ли уехали вместе в отпуск, то ли их одновременно отправили в длительные командировки в разные стороны – в общем, их не было), и дедушке, на которого оставили обоих внуков и хозяйство, приходилось, конечно, нелегко.

Около пяти в прихожей зазвонил телефон. Фурман делал уроки за обеденным столом в большой комнате, поэтому трубку пошел брать дедушка. Вернувшись, он стал как-то бесцельно бродить туда-сюда, и Фурман, недоверчиво присмотревшись к нему, даже немного испугался. В ответ на осторожные расспросы дедушка в совершенно несвойственной ему хвастливой манере заявил: тебе, мол, ни за что не догадаться, с кем я только что говорил. После этого он надолго замолчал, и Фурману пришлось распалить себя чуть ли не до истерики, прежде чем дедушка сказал, что это звонила Лариса Константиновна – прежняя фурмановская учительница в младших классах. До нее якобы дошли какие-то чрезвычайно странные слухи (свой источник она так не выдала) об их трудном семейном положении, и она, помня прежние добрые отношения со всем их семейством, решила предложить им свою помощь. Какую такую помощь? Лариса Константиновна хотела, чтобы ее бывший ученик (пусть и не самый прилежный в учебе, но от этого не менее дорогой ей) на некоторое время переселился к ней. Она объяснила дедушке, что живет одна в большой отдельной квартире и это ее ничуть не стеснит – наоборот, ей хоть будет с кем поговорить. Попытка дедушки убедить ее в том, что произошла ошибка и их семью, вероятно, спутали с кем-то другим, кому и в самом деле живется нелегко, была воспринята как проявление ложной скромности либо, что намного хуже, весьма обидного недоверия. Немедленного решения Лариса Константиновна все же не требовала, но какой-то ответ – неважно, положительный или отрицательный, без всяких обид, – она рассчитывала получить в ближайшие дни.

Все это и впрямь казалось удивительным. Правда, Фурман так и не понял, почему дедушка не мог сразу сказать Ларисе, что им это не нужно. Дедушка неохотно признался, что ему было неудобно вот так с ходу отказать человеку, предлагающему свою помощь; кроме того, он считал, что нужно еще раз вернуться к этому вопросу вечером, когда Боря придет из института (а Борька-то здесь при чем?..).

После ужина дедушка с Борей затеяли какой-то неожиданно серьезный разговор. Младший Фурман некоторое время уважительно следил за обсуждением, а потом тоже попытался было принять в нем активное участие, не к месту заявив, что вообще-то предложение Ларисы Константиновны кажется ему довольно подозрительным, но Боря очень резко осадил его («Да ты, батенька, видно, совсем уже рехнулся, у тебя просто мания преследования развивается!..»). Завершение разговора было совершенно ошеломительным для Фурмана: старшие в полном согласии пришли к выводу, что отказаться в данной ситуации абсолютно невозможно, поскольку с их стороны это означало бы проявить черную неблагодарность и обидеть хорошего человека, желающего их семье исключительно добра. «И вообще, я не понимаю, чем тебя не устраивает возможность пожить пару недель на новом месте, да еще на всем готовеньком?» – удивился Боря. «Но мы ведь не просили ее нам помогать?..» – неуверенно возразил Фурман. Боря только недоуменно пожал плечами. Конечно, следовало еще посоветоваться с родителями, но по большому счету возразить против приведенных МОРАЛЬНЫХ аргументов было нечего…

Вот так черным осенним вечером (это было воскресенье) уже «дважды осиротевший» Фурман очутился на пороге чужой квартиры. Руки ему оттягивал старый портфель, безжалостно набитый учебниками и тетрадками вперемешку с полотенцами и чистыми носками (в новый портфель все это не влезло).

Лариса Константиновна встретила Фурмана со сдержанным волнением и лаской. Она помогла ему раздеться в маленькой прихожей, провела в полутемную гостиную, тесно заставленную невысокой мебелью (свободным оставался только узкий проход вокруг стола), и усадила в глубокое кресло под включенным торшером, сказав, что сейчас приготовит чай.

В комнате было очень тепло, даже стекла запотели. И вообще она была странно похожа на аквариум. На фоне темно-изумрудных обоев, мягко скрадывавших мебельные углы и уступы, сияли белизной разложенные там и сям салфеточки; всюду царил строгий порядок, а необходимые домашние вещи – вроде заварного чайника или сахарницы – словно вышколенные слуги, в чистоте и готовности замерли на особых, отведенных для них хозяйкой местах.

Сама Лариса Константиновна почти не изменилась: такая же худенькая, с высоко взбитой прической и внимательными зелеными глазами. Ее четко очерченные подвижные губы по-прежнему легко складывались в несколько узнаваемых гримас, по которым всегда можно было догадаться о ее настроении, даже если она хотела его скрыть. Лариса Константиновна очень старалась, чтобы ее гость не чувствовал себя заброшенным: вскоре ему был предложен свежезаваренный чай с вареньем из крыжовника, а затем и ужин (два вида салата и неизвестная, но вкусная жареная рыба с отварной картошкой), – хотя, по правде сказать, у Фурмана от тоски по дому куски застревали в горле…