Чтение онлайн

Через какое-то время Боря, конечно, забеспокоился, но родители сперва усыпили его бдительность, сославшись на какие-то обстоятельства, а потом, скорее всего, просто наврали ему что-нибудь, – честно говоря, он уже не помнит, что там было дальше, но они ведь постоянно врут всем подряд, и это не вчера началось… Кажется, девочка долго болела, переживая этот насильственный разрыв… А сам Боря даже по прошествии стольких лет не мог простить родителям их душевной тупости и жестокости. Впрочем, на вопрос Фурмана, почему же он ни тогда, ни позднее не пытался самостоятельно найти эту девочку (он ведь приблизительно помнил, где она живет, а номер ее телефона можно было найти у родителей в записной книжке), Боря отвечал как-то уклончиво: ах ты, мол, святая наивность! Ты явно недооцениваешь ситуацию, в которой мы с тобой оба находимся. В том-то ведь и беда, что они воспитали в нас совершенно кошмарную, патологическую зависимость от себя! Ты этого, возможно, еще не понял, поросеночек, – ну да ничего, тебе наверняка еще представится случай испытать все это на собственной нежной шкурке, – а я только поэтому и вынужден сейчас все бросить к чертовой матери и бежать отсюда куда глаза глядят!.. В общем, в тот момент Боря не решился выступить против воли родителей, а потом… потом было уже поздно – время ушло.

Другим примером «жалких уступок» родителям и «измены себе» была история Бориного поступления в институт, когда он, мечтавший заниматься наукой, не добрал полбалла на экзаменах в университет и, «от горя совершенно потеряв в тот момент разум», позволил им сделать так, что его запихнули в «этот дурацкий педагогический». Кто знает, с грустью говорил Боря, может, если бы он тогда воспротивился их попыткам «устроить» его и честно пошел в армию, а потом, вернувшись, попробовал бы снова сдать экзамены в университет или в какой-нибудь другой серьезный вуз, все сложилось бы иначе…

И вот теперь он хотел использовать свой последний шанс вырваться от них, «чтобы сохранить хоть какие-то остатки себя».

Планы у него при этом были самые грандиозные: предстоящие три года своей добровольной «ссылки» он собирался посвятить занятиям фундаментальной физикой. (Только полные невежи и профаны, чьи представления о том, как делается современная наука, отстали от жизни как минимум лет на пятьдесят, утверждал Боря, могут считать, что физические открытия совершаются лишь в стенах официальных учреждений и к тому же при помощи бессмысленной груды металла, именуемой в просторечии синхрофазотроном. Увы, главное для настоящего ученого – это по-прежнему наличие собственных мозгов. Если это отсутствует, то никакой синхрофазотрон все равно не поможет! Перед своим отъездом Боря потратил кучу денег, подписавшись на десяток малотиражных научно-реферативных журналов с сообщениями о последних исследованиях и открытиях в интересующей его узкой области физики, и обязал дедушку ежемесячно переправлять их к нему на Камчатку.) На выходе, если все будет идти по плану («ну и, конечно, если удача и Господь Бог будут на моей стороне»), Боря должен был сделать какое-то (детали ни к чему) великое открытие, которое совершит прорыв в современных физических представлениях и, как побочное следствие, откроет ему путь в «официальную» науку. А небольшую трудовую повинность в виде трехлетнего преподавания школьного курса физики каким-нибудь дебилам Боря считал вполне приемлемой и даже справедливой платой за подобную перспективу. Во всяком случае, на хлеб себе он таким образом заработает, а больше ему ничего и не надо. Самое важное – следовать своему призванию и заниматься делом, которое любишь и считаешь важным для человечества. Поэтому даже хорошо, что его посылают так далеко, – меньше будет соблазнов!..

По итогам своей секретной миссии Фурман сделал родителям короткий доклад, который заканчивался неутешительным выводом: Борю уже не остановить, он, как говорится, «полетел», у него все продумано на десять лет вперед и на любые вопросы есть готовый ответ. Поэтому лучше не вставать у него на пути – себе же будет дороже. Раз он так решил, пусть едет. Кто знает, может, что-то из этого и выйдет? А нет – через три года он так и так вернется. В любом случае вскрытие все покажет.

Родители, конечно, расстроились (особенно мама – странно, а чего она ожидала?), но согласились, что, наверное, все так и есть, как он говорит, и значит, им ничего другого не остается, кроме как смириться и ждать, чем все это кончится.

За два последних года отношения между братьями очень изменились, так как Боря вдруг начал заговаривать с Фурманом на серьезные темы. Обычно это происходило так: Боря неожиданно задавал Фурману какой-нибудь вопрос, на который тот не мог ответить, и затем переходил к лекции. Благодаря такому способу общения Фурман узнавал много нового о самых разных областях жизни. Кроме того, его болезненно соблазняла непобедимо-самоуверенная манера Бориной речи. Поначалу он сильно раздражался и даже пытался сопротивляться, но потом решил, что будет лучше, если он сам потихоньку овладеет этим разящим оружием.

Вообще-то Боря всегда был одиночкой. В старших классах школы у него был один приятель, с которым его сближал в основном общий интерес к шахматам, а в институте, уже на почве увлечения физикой, вроде бы появился другой, но к концу учебы Боря разочаровался в нем из-за его конформизма. Сам-то он оставался непримиримым… Так что Фурман, скорее всего, был его единственным постоянным слушателем.

Бориными героями были гении человеческого рода – великие Ученые, Мыслители и Художники, многим из которых приходилось жертвовать собственным благополучием и даже жизнью ради будущего прогресса человечества. (Впрочем, несмотря на все эти жертвы, основная масса двуногих человекообразных как ни в чем не бывало продолжала пастись неподалеку от того дерева, с которого когда-то спустились их предки.) К гениям у Бори было приподнятое и в то же время довольно фамильярное отношение – словно они были членами одной с ним спортивной команды. Он знал биографии многих великих людей – вплоть до каких-то полуанекдотических подробностей – и с легкостью говорил об их исторической ограниченности и совершенных ими ошибках. Тем не менее Боря считал, что каждый НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК должен хотеть жить именно так: посвятив себя великой цели и яростно сгорая ради нее. Все прочее было лишь разновидностями пошлой и бессмысленной «борьбы за существование», а точнее, за тепленькое местечко под солнцем для себя и для своего потомства.

Выслушивая огненные проповеди о Человеческом Призвании и Судьбе, Фурман поневоле стал внимательнее относиться к тому, как Боря живет. (Первое время его очень угнетало, что после таких разговоров они оба почти без всякого перехода превращаются в прежних, не слишком дружных соседей по детской, но в ответ на его жалобы и упреки Боря лишь насмешливо корчил рожи и говорил: «У-тю-тю, деточка!») В нем было много такого, что делало его непохожим на других.

Для Фурмана он был единственным человеком, который покупает и слушает дома пластинки с записями классической музыки. Обычно, когда Боря включал проигрыватель, Фурман уходил в другую комнату (в доме целыми днями работал однопрограммный радиоприемник, и по нему часто передавали классику: симфонии, концерты, сонаты, музыкальные фрагменты из балетов и арии из опер, – взрослые лишь время от времени делали звук потише или на час-полтора вынимали вилку из розетки: «Пусть немножко отдохнет», как говорил дедушка). Но теперь Фурману захотелось понять, зачем Боря слушает эту музыку, и при случае он выразил желание остаться в детской, чтобы «тоже послушать». Боря чуть-чуть покривился, но потом пожал плечами: мол, пожалуйста, если тебе так хочется, только не вздумай мешать, не то я тебя сразу выкину…

Пока он совершал необходимые манипуляции с проигрывателем, Фурман скованно сидел на краешке своей софы. «Ты лучше сразу располагайся поудобнее, а то ведь это дело надолго затянется», – снисходительно заметил Боря. Невидимая иголка с коротким страшным скрежетом коснулась кружащейся пластинки, и комнату наполнило печально прихрамывающее и слегка потрескивающее шипенье (с этим звуком точно раздвинулся театральный занавес). Боря в расслабленной позе опустился на свой диванчик, нервно дождался первых тактов и закрыл глаза. (Фурман на всякий случай оставил свои открытыми.)

Музыка полилась навстречу, мгновенно застывая в стоячем воздухе, нагромождаясь невидимыми скалистыми уступами, свиваясь тяжелыми кольцами, повисая нежными каплями и вытягиваясь тонкими хрупкими ветками… Боря не подавал никаких признаков жизни, и Фурман долго сидел, не зная, что делать с этим неостановимым движением, и не в силах уследить за его накатывающими и тут же исчезающими волнами. В какой-то момент он уже не смог поднять веки после мигания… и очнулся в испуге от неизвестно когда наступившей тишины.

Ему стало очень стыдно, но Боря, который выглядел странно помятым и невыспавшимся, объяснил ему, что в принципе музыку так и нужно слушать: отдаваясь ее течению, погружаясь в видения и забывая обо всем. Конечно, хорошо бы при этом еще и следить за лейтмотивами, то есть за возвращениями основной мелодии и их сложной перекличкой, поскольку именно такое понимание музыки позволяет наслаждаться ею в полной мере, – но для этого, дорогуша, необходимо как минимум иметь музыкальный слух…