Чтение онлайн

Когда Володя объявил: «Всё! Мы закончили!», до закрытия метро оставалось двадцать минут. Володя начал торопливо собираться. Машка, избегая взглядом Ладушина, с суровым радушием предложила им всем остаться у нее: «Места на полу вам, я надеюсь, хватит?» Володя объяснил, что ему рано утром нужно быть на занятиях, а все необходимые вещи у него в общаге, поэтому он по-любому должен туда вернуться; Фурман был сыт общением по горло, и ему тоже очень хотелось домой… Они уже стояли одетые в дверях, когда Игорь, с фальшивой загадочной улыбочкой посмотрев на тяжело нахмурившуюся Машку, жалко дрогнул и согласился уйти вместе с ними.

До метро бежали молча, а там расстались – к счастью, Фурману было в другую сторону.

Расстроен он был ужасно и чувствовал себя извалявшимся в какой-то болотной грязи: остро хотелось помыться. Одновременно он испытывал странную жалость к Игорю (в которой этот чертов «супермен» уж точно не нуждался). Хотя вообще-то весь этот эпизод был абсолютно банален и смешон. Анекдот про коммунара. Напрашивается целая серия… Интересно, а почему он должен стыдиться за Игоря и искать ему оправдания? Он ведь почти ничего о нем не знает и ни перед кем за него не отвечает. Это у «автора ненаписанного романа» вдруг возникли какие-то проблемы. Но тоже не смертельные: по ходу развития сюжета ему теперь придется учитывать, что у главного героя имеется еще и такая колоритная особенность, как склонность напиваться и не всегда удачно приставать к девушкам. И это вовсе не бессмысленное «выламывание из образа», как могло показаться на первый взгляд. Просто герой – другой человек. Со своими собственными диковатыми прибамбасами. Ты ведь хотел найти Другого, полного жизни? Вот, пожалуйста! Ах, тебе хотелось бы кое-что «вычеркнуть»? Ну-ну…

В последний день записи и Машка, и Игорь проявили просто чудеса терпимости и великодушной самоиронии. К радости Фурмана, конфликт (да не было никакого конфликта, тебе почудилось!) был исчерпан.

Однако какой-то неприятный осадок все же сохранялся, и, чтобы окончательно избавиться от него, Фурман решил сделать рискованный ход – «раскрыть карты», откровенно поговорить с Игорем, но не о его личных нравственных проблемах, а о собственной литературной работе, то есть воспользоваться редчайшей для писателя возможностью обсудить характер своего будущего героя с его жизненным прототипом. (Ну и заодно попробовать припереть к стенке этого «настоящего» коммунара – пусть ответит за все.)

Беседа происходила у Фурмана дома, после обеда и его уверенной победы над гостем в вязкой словесной борьбе за право хотя бы на этот раз помыть посуду самому. Игорь казался усталым и расслабленным, и Фурман посчитал его состояние удобным для начала опасного разговора. Выключив воду и вытирая руки, он поставил точку в их привычном шутливом пинг-понге и объявил, что переходит к «деловой» части.

Смысл его торжественного, но слегка завуалированного сообщения – что он собирается писать «большой серьезный роман на современные темы» и в качестве прообраза главного героя хочет использовать одного своего знакомого челябинского коммунара – дошел до Игоря не сразу. Поняв после соответствующих кратких пояснений, о чем идет речь, он покраснел, вытаращил глаза и потряс головой, чтобы прийти в себя. «Ладно, допустим, это так, хотя… Ну, ты же понимаешь, что все это для меня, мягко говоря, неожиданно. И что я теперь, по-твоему, должен делать? Это что-то меняет в наших с тобой отношениях?»

Действительно, ситуация оказалась нелепая.

…Нет-нет, Игоря это, конечно, абсолютно ни к чему не обязывает, Фурман хотел просто с ним поговорить – уточнить какие-то детали, прояснить для себя кое-какие вопросы… «А, так это допрос? Ты бы так сразу и сказал!

А то, понимаешь, “роман” какой-то… Я даже испугался поначалу… Да нет, дурачина, за тебя, конечно! Думаю: ну все, совсем спятил Эдуардыч…»

Дальше «интервью» пошло уже полегче.

Биографические подробности Фурмана интересовали лишь постольку-поскольку; изложенные по его просьбе представления Игоря о том, что можно условно назвать «кодексом мужского поведения», поражали своей «солдатской» примитивностью и переросли в довольно горячую дружескую дискуссию; ну а напоследок Фурман припас свои «наивные» вопросы о коммунарстве. Впрочем, «за все коммунарство» Игорь отказался отвечать – только за себя лично. Но Фурману и этого хватило. Коротко пересказав историю своего неудачного сближения с карельскими коммунарами, он напомнил Игорю о зимнем сборе в Горках, на котором они «комиссарили» на пару: их побег в дом-музей Ленина, то, как Игорь заранее, еще на подходе к этому святому для настоящих коммунистов месту, молча и ненавязчиво обнажил голову, как поразили их обоих огромные фотографии мертвого Ильича, и как ночью Игорь мастерски успокаивал разгулявшихся девиц; и то, как он недавно пришел к Машке пьяный и глупо приставал к ней, – все, все Фурман свалил в одну кучу. «Подожди-ка, к чему ты ведешь?..» – растерянно попытался остановить его Игорь. Но ведь было еще и все то, что Фурман увидел на коммунарском сборе в Челябинске… Завершил он свое страстное выступление «одним мелким, ерундовым, но тем не менее показательным эпизодом», который случился с ним на сборе и о котором он тогда никому не стал рассказывать.

Вечером, как раз во время их последней, провальной репетиции ему потребовалось сбегать в туалет. Расположенные поблизости оказались заперты, и ему пришлось спуститься на тот этаж, где стояло школьное знамя, – там туалет почему-то был открыт. Фурман, находившийся в легкой задумчивости, уже собирался уходить, когда туда влетели двое возбужденно обсуждающих что-то старшеклассников. На обоих были коммунарские галстуки, что автоматически вызвало у Фурмана расположение и симпатию. Парни, явно торопясь и не обращая внимания на постороннего, между делом продолжали свой разговор, посвященный, как можно было догадаться, их приятелю, который только что то ли страшно оскандалился, то ли наоборот, сорвал какой-то необыкновенный успех у девчонок, – а возможно, и то и другое сразу. В общем, это был обычный уличный мат-перемат, и в описываемой с его помощью ситуации все ее участники представали в виде стаи юных краснозадых павианов, бессмысленно гоняющихся друг за другом и имитирующих позы взрослых особей. Ну да, казалось бы, бытовое дело, что тут такого, улыбнуться и тут же забыть. Но Фурман был – огорчен, оскорблен, не то слово, – ведь для него эти парни были настоящими коммунарами, других в этом мире не было, но хуже всего то, что где-то совсем рядом, буквально за углом, находилось их священное знамя, перед которым они каждый раз торжественно замедляли шаг… Черт! Черт! Как же все это в них уживается? Как это все в нас уживается?!

Игорь, устало покряхтев и покачав головой, отстраненно сказал: «Ну знаешь, Эдуардыч… Если честно, ты меня просто сразил этим своим вопросом. Даже не знаю, что тебе ответить… Это же обычные мальчишки, живущие своей жизнью. У них ничего такого, о чем ты говоришь, и в голове-то нет. Может, и к счастью…»

Чего Фурман хотел добиться этим разговором, так и осталось непонятным. Но он был доволен. Ему казалось, что «автор» и «герой» хорошо отработали свои роли.

Когда Фурман спросил Морозова, не обиделся ли он на почти двухнедельный перерыв в их общении, тот только удивленно отмахнулся – да он этого вообще не заметил, разбираясь с разными накопившимися делами. Но оказалось, что за это время Морозов успел написать шестистраничный текст со странным названием «Трактат о БДК», который можно было бы считать его настоящим ответом. В предисловии объяснялось, что «трактат» – это всего лишь условное обозначение серии задуманных автором научно-публицистических материалов, а аббревиатура БДК расшифровывалась как Большой Духовный Контакт. Однако речь шла вовсе не о контакте с неким «высшим разумом».

Констатировав наличие серьезного кризиса в небольшом дружеском коллективе, в дальнейшем для простоты именуемом «круг», Морозов отмечал, что полноценное социально-психологическое изучение такого объекта представляет большую трудность, в том числе из-за его абсолютно неформального характера – отсутствия ясных целей, задач и результатов деятельности, фиксированного членства, управленческой иерархии и т. д. Поэтому для первичного описания внутренней структуры круга он предлагал использовать довольно неожиданный критерий – «качество общения». Оценка производилась по двум параметрам: во-первых, сложность и глубина межличностных отношений членов круга, и во-вторых, степень важности и неотменимости для каждого его общения с другими. Высший уровень качества общения Морозов и называл «Большим Духовным Контактом», утверждая, что без учета этого показателя невозможно планировать никакое общее будущее.

Поскольку предметом исследования было что-то вроде поля притяжения между отдельными «телами» в условно ограниченном пространстве, простейшей наглядной моделью данного процесса могла служить карта Солнечной системы или, учитывая отсутствие в изучаемом объекте выраженного центра, схема расположения звезд в какой-нибудь галактике. Те члены сообщества, которые сильнее других были озабочены какими-то собственными, посторонними для круга делами – неважно, профессиональными или личными – и в перспективе могли достаточно легко выйти из него, переключившись в режим необязательных приятельских отношений с остальными, на карте должны были смещаться от центра (уровень БДК) к внешней границе круга. А те, для кого общение именно с этими конкретными людьми представляло абсолютную ценность, «силой взаимного притяжения» стягивались ближе к центру. В тексте имелась соответствующая картинка, сделанная явно на скорую руку: лихой круг, местами загаженный изнутри темными кружочками с мелко написанными именами. Вглядываться в нее особого желания не возникало, тем более что дальше вниманию читателей предлагались комментарии. Признавая, что его оценки носят безусловно субъективный характер, автор предупреждал, что некоторые комментарии содержат «резкие личные выпады» (читателю оставалось только тяжело вздохнуть). Так, на безжалостный взгляд Морозова, «старика Макса» в силу каких-то внутренних и, не исключено, весьма мучительных для него самого причин (в которых Морозову неохота было копаться) неудержимо сносило в «открытый космос», – да, в общем-то, и бог с ним, с этим холодным задавакой, пусть плывет куда хочет; Наппу и Мариничева, по факту являясь самыми крупными в данной планетной системе «телами», буквально с каждым днем утрачивали свое прежнее гигантское и определяющее влияние на всех остальных; Минаев же, на которого, при всех его несомненных человеческих достоинствах, давила, с одной стороны, тяжелая ситуация с учебой, с другой – мучительные конфликты с родителями, а с третьей – непростые отношения с Асей, пока болтался где-то посередине (на пару с Асей, естественно, – но вот она-то, наоборот, стремительно набирала очки). С Машкой, челябинцами и другими недавно вошедшими в круг людьми у Морозова не было глубоких личностных отношений, поэтому все они оказались рассеяны по внутренней границе круга. Поблизости от пустующего «звездного» центра на картинке одиноко висели три маленькие планетки: «Соня», «Фур» и «Морозов». В предпоследнем абзаце Морозов объявлял, что только с этими двумя людьми у него имеется максимально возможный уровень БДК, и он не представляет свою дальнейшую жизнь без общения с ними.

Заканчивалось все ироничными дружескими извинениями за возможные обиды и приглашением к дискуссии.

Чтение «трактата» вызывало противоречивые чувства. Соня с Фурманом, как первые читатели, считали, что устраивать публичное обсуждение этого текста не стоит – единственным результатом будет то, что все окончательно переругаются. Минаев и Ася с ними согласились. И пафосное словосочетание «Большой Духовный Контакт», после того как Соня пару раз употребила его со злой иронией, стыдливо ушло в тень.