Чтение онлайн

А Ксюша смотрела на щенка. Долго смотрела. Потом спросила:

— Слушай, а какой он породы?

Олег досадливо глянул на нее:

— Не знаю! Подожди… — а когда снова повернулся к стене, загадочное тревожное лицо оказалось мокрым подтеком, бесформенным и скучным.

Наваждение…

Он лег, заложил руки под голову. Муторно и неуютно было ему, в голову лезли непривычные мысли; вещи, никогда до сих пор не интересовавшие, незнакомые, ненужные, стали вдруг беспричинно известными и сомнению не подлежащими. Что-то поселилось внутри, что-то не свое и поэтому страшное. И это лицо, которое то есть, то нет его… И щенок… Чем дальше, тем больше тревожил он Олега, этот звереныш; а собственная недавняя вера в правдоподобность его появления тревожила еще больше.

Олег посмотрел на щенка.

Тот спал, время от времени сильно вздрагивая всем телом, коротко взвизгивая, — видно, снилась какая-нибудь щенячья глупость. А кстати, почему он спит? Почему не скулит, есть не просит? Не голоден? Это возможно?

Ксюша снова тихо спросила:

— А все-таки, какой он породы?

— Дворняжка, наверное, — соврал Олег. Не стоит ее пугать — она и так уже напугана. Будем надеяться, что мамаша не отыщет своего детеныша, что гроза начисто замыла его следы. Будем надеяться, что его родственнички в это время года еще боятся людей. И на нож — тяжелый и крепкий — тоже можно надеяться. Надеяться и не спать…

Ксюша легонько взъерошила Олеговы волосы:

— О чем задумался? Опять о мусоре в храме?

— Да так… И об этом тоже… Кто-то опоганил языческое святилище. И не просто опоганил — обокрал предыдущую веру; использовал место, которому люди привыкли поклоняться испокон веков; использовал, чтобы построить эту часовню, чтобы заставить людей чтить новые святыни и забыть старые… А теперь кто-то опоганил и ее, эту новую святыню. Знаешь, Ксень, есть такое слово — возмездие…

Олег замолчал. Ксюша смотрела на него так, будто впервые увидела:

— Я не понимаю… Так, по-твоему, христианство — это плохо? По-твоему, это мерзкое язычество с его невежеством, дикостью, человеческими жертвоприношениями — лучше? А сам, между прочим, крестик носишь!

Олег скривился:

— Крестик… Ну, ношу я крестик. Это о бабушке память, только и всего. Нехристь я, некрещеный то есть.

Он запнулся ненадолго, продолжил раздумчиво:

— Лучше, хуже… Не можем мы судить о том, что лучше, что хуже. Не можем, потому что ничтожно мало знаем о язычестве, а это — вина христианства. Так ревностно искореняли скверну идолопоклонства, что изувечили культуру дохристианской Руси, причем изувечили безвозвратно. А в оправдание себе измыслили ложь, будто и не было ее, культуры этой, будто до принятия православия прозябала Русь в дикости и мерзости неописуемой…

— А разве не так? — совсем растерялась Ксюша.

Олег почти вскрикнул:

— Не так! Было бы так — была бы наша христианская культура копией византийской. А возьми, к примеру, архитектуру, иконопись. Чувствуется, конечно, византийское влияние, порой — сильное влияние, но и не более того. Нет, Ксеня, христианство приживили к Руси, яко ветвь ко древу, а все прочие ветви отсекли, чтобы жила только эта, новая…

Он снова надолго замолчал. Ксюша, так и не дождавшись продолжения, заговорила сама:

— Вот ты говоришь: языческая культура. Какая же это культура, если даже боги явно заимствованы у других народов? Вот Семаргл из пантеона Владимира 980 года — это же иранское божество. Крылатая собака, покровитель семян и ростков.

— Семаргл… — Голос Олега сочился ядовитой издевкой. — Семаргл из пантеона Владимира… Хитер был, аки змий, князь Владимир по прозванию Красно Солнышко, по другому прозванию — Святый… Хитро выдумал — за десять лет до крещения Руси, готовя оное, учинить реформу язычеству. Зачем? Вместо Рода — великого доброго бога — над прочими богами поставил громовержца Перуна, дабы мрачностью его отворотить мир от язычества, дабы отделить поклонение языческим богам от почитания пращуров, без коего на Руси человек — не человек. И Семаргда, крылатого пса, мудро выдумал меж богами поставить… — Олег говорил, а сам не сводил глаз с пятна на стене (да нет, это все-таки не просто пятно). — Приучить хотел иноземным богам кланяться. Благо, издревле был на Руси похожий обличьем бог Переплут…

А темнеющее под штукатуркой пятно все явственней. проступало чертами человечьего лика, словно бы лик этот таился в глубине постепенно обретающей прозрачность стены, словно бы близился он теперь, креп, копил в себе сумрачную черноту, и она — чернота — изливалась из плоскости каменной кладки, обволакивала, манила скорым пониманием доселе непостижимого, недоступного разуму… И Олег говорил, говорил, взвинчивая себя в непонятном неистовстве:

— Не в том великая вина христиан, что веру свою утверждали, а в том, КАК они утверждали ее. По местам, идеже стояша кумири бога Велеса, поставляли церьквы святому Власию; и с иными богами тако же творили, дабы люд, моленьями на привычном месте привычным богам возносимыми, крепил существо новой, не своей веры, чужой… А монаси, аки волци алчущи ходящи среди людей, оных во скотьи покорный превращали, заповедуя не противиться злу; навий же нарекоша бранно, яко те по словеси монасей суть козлища поганьскыи…

Его голос сорвался на злобный хрип, тело напряглось и дергалось, словно в припадке. Ксюша с ужасом заметила проступившую на Олеговых губах пену и не выдержала, вцепилась в него обеими руками, затрясла изо всех сил:

— Прекрати! Прекрати немедленно!..

Она еще долго кричала что-то пронзительное и бессвязное, прежде чем обмякли закаменевшие мышцы Олега, прежде чем неуверенная осмысленность появилась в его потерявших блеск и глубину глазах.

А потом они лежали молча, крепко прижавшись друг к другу, и Олег гладил Ксюшу трясущейся непослушной рукой, а сам исподтишка и с опаской поглядывал на стену. Но на стене снова был лишь неприглядный грязный подтек и ничего кроме…

Только почувствовав, что Олег немного успокоился, Ксюша осмелилась тихонько спросить:

— Что это на тебя напало такое?

— Не знаю. Устал, наверное, — Олег вздохнул. — Ты прости меня, Ксеня. Закатил истерику ни с того ни с сего… Козел.

Ксюша легонько укусила его за палец.

— Это за козла, — пояснила она.

Снова помолчали, и снова молчание нарушила Ксюша:

— Ты говорил что-то о существе веры. Я не поняла.

— Говорил. — Олег болезненно сморщился. — Не говорил — орал, как взбесившийся…

Он поспешно отодвинулся от снова попытавшейся укусить Ксюши, с неохотой продолжил:

— А существо веры… Это учение одной из первохристианских сект — монофизитов, кажется. Они, понимаешь, считали, что некие излучения молящихся душ (мы бы теперь назвали это психодинамической энергией) как бы подпитывают астральное существо веры или, иначе, — ее тело. Чем больше верующих, чем истовее и согласнее их молитвы — тем сильнее существо веры, тем могущественнее боги. И кстати: по этому учению, когда с утверждением христианства иссякло лишенное молитв и жертвоприношений тело эллинской языческой веры, боги эллинские зачахли и превратились в демонов да бесов, блуждающих поблизости от своих древних храмов.

Ксюша подперла щеку кулачком, пригорюнилась (видно, жалко ей стало красивых мраморных эллинских богов), сказала задумчиво:

— Знаешь, а что-то в этом есть. Ну, вот с точки зрения всяких теорий о биополях и прочем. Или вот крестный ход — он же действительно может вызвать дождь в засуху…

— Может, — усмехнулся Олег.

Ксюша положила голову ему на грудь:

— Ну а при чем здесь?..

— А при том. Христиане ведь не просто ставили церкви в местах поклонения языческим богам, а ставили, чтобы святой, в честь которого церковь, как можно больше походил на своего языческого предшественника. Вместо идолов Рожаниц или, скажем, Макоши (богини животворящего начала) ставится церковь Богородицы. Вместо идола громовержца Перуна — храм громовержца Ильи. Ну а если еще имена похожи (вот как с Велесом — Власием), так и совсем хорошо. Вот… А как все это выглядит с точки зрения учения о существе веры? Объяснять или понятно?