Чтение онлайн

Итак, жара, война остановлена. Пусть и не Лебедем. По Тирасполю и даже по разделённым надвое Бендерам, где к вечеру регулярно начинаются перестрелки, ходят девушки. Очень красивые, потому что слияние русской, молдаванской, украинской и старой казачьей крови даёт тонкую кость, стать, личико и волнующие сиськи. Вина полно в стране, нового ещё нет, но есть старое в бутылках и бочках. Мрачные мужики, однако, игнорируют и самок, и природу, продолжают охотиться друг на друга.

Сделав бросок в Бендеры из Тирасполя, мы застаём комбата садящимся в машину. С нами фотограф Кругликов. Он сделал для Костенко большое фото – там, где есть мы все, стоим и присели на фоне санитарной машины. Влад говорит Костенко: «Отдан приказ тебя арестовать, батько». – «Спасибо», – говорит тот, садится с фотографией в уазик и уезжает. От нас навсегда. Известно, что: 14 июля начальник управления обороны и безопасности Штефан Кицак подписал приказ об отстранении Костенко от должности и обратился к командующему 14-й армией генералу Лебедю посодействовать его задержанию. Подразделения 14-й армии в тот же день окружают 8-ю среднюю школу, штаб батальона Костенко, где мы ночевали в его кабинете. (Стоит обратить внимание на то, что именно подразделения 14-й армии, а не воинские части Приднестровской Республики направлены для задержания. Генерал Лебедь не забыл обиды и через десять лет!) После этих более или менее достоверных сведений (хотя неизвестно, кто к кому обращался, скорее всего, было общее совещание и «решение ликвидировать Костенко») начинается область версий, легенд, мифов и лжи.

Якобы Костенко ушёл тогда из кольца облавы. Однако 16 июля его опознаёт и задерживает случайно парень из службы безопасности, простой парень лет 20-ти. (Скорее всего – Сергей Кириченко, о нём дальше). А потом начинаются вообще мрачные чудеса. Батьку якобы вывели ночью, «в нарушение положения о содержании подследственных в изоляторе временного содержания» два агента службы безопасности республики (люди Шевцова). Вывели и повезли к станции Новосавицкая, где якобы должен был состояться следственный эксперимент. Якобы в окрестностях там у Костенко находился тайник с ценностями. Машина якобы нарвалась на засаду. Костенко убили сразу, сопровождавшие его агенты якобы ранены и отправлены лечиться в Москву. Машина сгорела. Труп отправляют для опознания в Одессу. Для удобства перевозки, чтоб вместился в багажник, его отпиливают снизу, оставив только «бюст». В России бы не сообразили так вот, а в Приднестровье, недалеко от Румынии и Трансильвании, это не считается дурным тоном. Ну, не влезал – отпилили. Позднее появились другие варианты смерти комбата.

В 1995 году генерал Вадим Шевцов, уже рассорившийся напрочь с генералом Лебедем, возненавидевший его, сидел у меня в Москве в квартире, мы пили коньяк «Тир», привезенный им, и я всё же задал вопрос руководителю КГБ Приднестровской Республики: «Как же всё-таки погиб Костенко, товарищ генерал?»

– Его застрелил во время следствия наш следователь, один из моих ребят. Костенко давал показания, и из его показаний обнаружилось, что он лично убил брата этого парня-следователя. Про костенковский знаменитый контрольный выстрел в щёку слышал? Так вот, следователь не вынес тогда циничного изуверства, с которым Костенко спокойно рассказал, как он убивал его брата, вынул пистолет и застрелил его.

– А почему же тогда распространили первую лживую версию о следственном эксперименте?

– Мы хотели спасти нашего парня.

Я слышал. О Костенко писали, что он пытал своих жертв, что он алкоголик и наркоман одновременно, что с ним не расстаётся обвешанная оружием его подруга Таня в тёмных очках… Генералу Шевцову я и поверил, и не поверил. Работа у него такая: хранить тайны. И жизнь сложная, он сам был не раз на волосок от ареста: республика, расправившись с пассионарным Костенко, попробовала было избавиться и от пассионарных ментов из Прибалтики, создавших им государство. Несколько из них, кто рангом поменьше, были арестованы, но целиком номер не удался. Лебедя потянуло в политику, в Москву, и прибалтийцы удержались в Приднестровье.

Что до обстоятельств гибели Костенко, то я не уверен, что это последняя версия. Хочется знать правду. Хочется, чтобы батьке Костенко поставили памятник в Бендерах. Ну, ясно, он был не ангел, но республику он защищал храбро и рисковал своей головой. За свои поиски исторической правды и справедливости в «деле Костенко» я уже «пострадал». Ордена и медали за оборону Приднестровья получили все. И мой спутник по войне в Приднестровье капитан Шурыгин, и генерал Макашов, но мне не дали ни медали, ни ордена. Потому что в 1993-м вышла книга «Убийство часового», где я хорошо написал о батьке. И сомневался в легенде об обстоятельствах гибели Костенко. Медаль, чёрт с ней, но я любил эту Республику, жаль, что она в конце концов досталась не тем людям. Она могла стать очагом Революции, а стала обычной буржуазной.

А 18 сентября 1996 года около 19.30 на меня напали в сумерках, ударив сзади, выследили и стали молча бить ногами исключительно в голову трое неизвестных.

Экспертиза установила множественные переломы носа и, что неприятнее всего, раны на глазном яблоке. У меня могло начаться отслоение сетчатки, пришлось ходить к профессору-глазнику со странной фамилией Груша – каждую неделю. Но, слава богу, отслоение не началось. Зато трещины на правом глазу и вечно гуляющие по левому глазу точка и запятая останутся со мной до последнего моего дня. Я считаю, что сделали это люди Лебедя. Дело в том, что мы выступали против генерала в газете «Лимонка» всегда, а в тот год особенно интенсивно. Это был год, вы помните, когда он заключил пресловутый мир в Чечне – хасавюртовское соглашение – и хвастался: «Я остановил две войны». В публикациях в «Лимонке» я доказывал, что он врёт, что остановил войну в Приднестровье. (Основные аргументы я изложил тут только что, но были и другие). Достаточно процитировать вертикальные лозунги номеров «Лимонки» августа и сентября 1996 года, чтобы понять, как мы его долбали: № 46 – «Оборотень Лебедь сдаёт Чечню!», № 47 – «Ельцин – очнись, арестуй Лебедя!», № 48 – «Лебедь – лучший чечен года!» На первой странице № 48 опубликованы фотографии с пикета протеста Национал-большевистской партии (дальше цитирую текст к фотографии) «против позорной и трагической капитуляции России в Чечне, совершаемой руками Лебедя и поддержанной президентом и правительством». С лозунгами: «За что погибли наши парни?», «Лебедя – на нары!», «Прочеченское правительство РФ – в отставку!», «Ельцин, очнись, арестуй Лебедя!», «Капитуляция! Лебедь раздаёт Россию!», «НБП принимает вызов Лебедя: давай оружие!» национал-большевики потребовали в своих выступлениях ареста генерала и передачи войны в руки русского народа.

Пикет состоялся на пустынном в это время, и во всякое время, Горбатом мосту, у одного из входов в здание Правительства РФ 12 сентября. Кроме нацболов, небольшого количества ментов и журналистов, на пикете присутствовала группа странных людей, по виду бандюков. Одного, похожего по типу на жирного француза – высокого, носатого светлого слона (он вертел ключи от машины в руке) я хорошо запомнил именно потому, что он был нерусского вида. Он и ещё один «бандюк» пониже посматривали на нас издалека, похаживая за спинами телеоператоров, и улыбались. Нет, они не были из спецслужб, те выглядят абсолютно иначе. Впервые мы видели таких людей на наших мероприятиях, и такие никогда больше не появлялись впредь. Расходились мы с пикета в сторону метро «Красная Пресня» и потому прошли мимо второго входа на территорию Правительства РФ. Там, у двух джипов (они садились в джипы), находилось человек пять-шесть, опять-таки чужих здесь, в этой, ситуации людей, и среди них те двое, которых я уже видел. Они и тут улыбнулись.

Часа через два – я уже вышёл на Сивцев Вражек и направлялся к месту моего обитания – со мною поравнялись знакомый мне художник и его жена с испуганными лицами: «Эдуард, за вами следят, пойдёмте лучше с нами, они делали друг другу какие-то знаки за вашей спиной, один идёт по одной стороне улицы за вами, другой по противоположной стороне». Я обернулся. Лохматый тип в спортивном костюме шёл по нечётной стороне Сивцева Вражка, за нами шёл коренастый, под нуль остриженный блондин в светлой куртке. Мы резко свернули по направлению к Новому Арбату. Двое, немедленно объединившись, пошли за нами. Нам удалось уйти от них в «Дом Книги». Художник вывел нас через подсобные помещения на улицу за «Домом Книги». Ещё чуть покружив по городу, мы осторожно пришли ко мне. Всё было тихо.

И оставалось тихо до 18 сентября. Так как я нигде не появлялся один и в редакцию «Лимонки» не ходил, 18-е было днём выхода газеты. За шесть дней я успокоился. Накануне вечером мне позвонил следователь Хамовнической прокуратуры и попросил прийти завтра утром получить бумагу, что уголовное дело против меня прекращено (речь шла об уголовном деле по факту публикаций статей «Лимонка в хорватов» и «Чёрный список народов»). Всё бы ничего, но он назначил мне встречу на улице, перед прокуратурой, чего никогда у нас с ним не было. Я приходил прямо к нему в кабинет или поджидал его на стульях в коридоре. Я позвонил компетентному человеку и спросил: что бы это значило? Компетентный сказал спокойно, что так делают, когда хотят «показать» человека кому надо. «Один не ходи, возьми ребят», – посоветовал он. «Вроде, он свой, этот следователь, – заметил я, – «патриот». – «Они все свои», – мрачно прокомментировал он. Я взял ребят и получил бумагу. Здоровенный высокий блондин-следователь был с виду, как обычно, спокоен. Бумага датирована 18.09 наверху, а дело против меня, сказано там, прекращено 03.09. Прокуратура и редакция газеты (она же штаб партии) находятся на одной улице – дистанция метров 100. Почему надо было вызывать меня срочно (вечером звонок – утром прийти), учитывая все эти обстоятельства? Обычно эти вещи посылаются по почте, времени и так прошло 15 дней. И он мог занести бумагу нам, мог послать по почте, мог отдать её мне раньше, позже, в кабинете. Нет, отдал на улице и 18 сентября.

Вечером после прибытия газеты – в этот день всегда туча хлопот – я, усталый, забыв о подозрениях, пошёл один через дворы к метро. Тут меня и догнала война в Приднестровье. И обрушилась мне на голову, на глаза. На пресс-конференции я заявил, что считаю нападение на меня делом рук Лебедя. Через какое-то время, глядя новости по ящику, я увидел среди лиц, протискивающихся за Лебедем в какую-то дверь, того самого носатого «француза», что наблюдал за нашим пикетом 12 сентября. Но если он был на пикете, то это ещё не значило, что он участвовал или планировал нападение на меня 18 сентября. На следствии «следак» пытался подсказать мне версию нападения на меня РНЕ, баркашовцев. «Это было бы слишком комфортно для милиции, чтоб радикалы истребляли друг друга», – ответил я. Шурыгин сообщил мне, что Лебедь привёз из Приднестровья десятка полтора своих спецназовцев – «голубых беретов» и что он, Шурыгин, знает, где они расквартированы. Якобы «голубые береты» делали для Лебедя и Бермана (полковника, бывшего коменданта Тирасполя) все грязные и мокрые дела. Так вот, судьба Костенко тесно переплелась с моей. Ежедневно, открывая глаза – по левому мечутся точка с запятой, – я вспоминаю Приднестровье.

Впрочем, до этого Приднестровье уже догоняло меня, война приходила в 1994 году. Я упомянул о Сергее Кириченко, возможно, он арестовал батьку для Лебедя и Шевцова.

Этот именно парень вместе с ещё одним офицером службы безопасности Приднестровья отвозил меня с войны Приднестровья в Одессу. Прежде чем выехать, я помню, они напихали нам в обшивку нового пижонского автомобиля четыре гранаты и пистолет «ТТ». В любом случае, на этом этапе мы мало рисковали. Украинские погранцы и таможенники знали приднестровских из службы безопасности, и в те годы мужское армейское братство стояло выше госграниц, таможен и прочих разделений. Теперь не так.