Чтение онлайн

— В эти часы нам разрешают пользоваться телефоном… — сказала она. — Простите, отец не может написать благодарственного письма, он просил поблагодарить вас по телефону… Все так рады, что теперь у нас будет новый дом.

— Вот и прекрасно.

— И еще… Отец, правда, не велел говорить об этом, но… Он сказал, что Бог рассердится, если мы примем столько денег, поэтому сто иен из полученной суммы пожертвовал церкви. Якобы тогда строительство нового дома не будет считаться грехом.

— И кто убедил его сделать это пожертвование?

— Дядюшка из Ооки. Но вы об этом никому не говорите. А то меня будут ругать.

— Ладно. Спасибо. Передавай всем привет. — С этими словами я повесил трубку. У меня вдруг разом опустились руки.

Дядюшка из Ооки — это ведь мой так называемый родной отец. Пусть прекрасна его вера, пусть похвальны искренность и чистота помышлений, к Богу обращенных, но неужели он никогда не сознавал, что принес в жертву своей вере многих близких ему людей? Дед, бабушка, тетя — все эти добрые и мягкосердечные люди, став жертвами его веры, вынуждены были влачить жалкое существование — я сам был тому свидетелем еще в детстве. Более того, и сам я, едва успев родиться, сразу же стал такой жертвой. Интересно, отцу когда-нибудь приходило это в голову?

Сам я впервые задумался над этим, познакомившись со своим названым отцом, человеком вполне благополучным и неверующим. Впрочем, и теперь, когда мне уже девяносто, когда меня опекают непосредственно живосущая Родительница и Бог-Родитель, подвижническая жизнь отца, несомненно заслуживающая восхищения, вызывает у меня большие сомнения. Возможно, тут-то и проявляется моя сыновняя непочтительность.

Наверное, я все-таки должен написать о том, что чувствует ребенок, брошенный родителями.

Мне кажется, такие дети, будучи очень независимыми, инстинктивно понимают: я должен быть сильным, иначе мне не выжить. И постепенно в их характере формируются черты, которые отпугивают окружающих, воспринимаются ими как проявление упрямства или заносчивости. А на самом деле они чаще всего трусливы, подобострастны и склонны к попрошайничеству. Их можно назвать духовными дистрофиками. Я говорю так, анализируя самого себя с высоты своих девяноста лет, и надеюсь, вы мне поверите.

В юности, не говоря уже о детских годах, я ничего этого не сознавал и доставлял окружающим много неприятностей, теперь при мысли об этом я краснею от стыда. Но тогда мне все время казалось, что меня унижают, что ко мне относятся предвзято, и я отвечал на это нарочитой грубостью или презрением. Да, я вел себя просто ужасно.

И вот, когда я, со всеми своими болезненными вывертами, с психологией нищего, только-только поступил в университет, меня принял к себе в дом мой отец из Адзабу, он дал мне еду и жилье, помог ощутить себя членом нормальной семьи, помог стать вполне достойным человеком. Я бы даже сказал — он был великодушен, как Бог. Теперь я могу дать этому только одно объяснение: Бог сжалился над несчастным, брошенным родителями ребенком и попросил за него моего названого отца.

Этот отец поддерживал меня все время, пока я учился в университете, благодаря ему я впервые узнал, что такое родительская любовь. Своим старым друзьям и знакомым он представлял меня как своего побочного сына. Более того, он назвал меня так, знакомя и с маркизом Набэсимой, главой старинного клана Сага. Когда я закончил университет, он сказал, что всегда будет считать меня сыном, и построил новый великолепный особняк в европейском стиле, в котором мы и стали жить единой семьей, водой не разольешь.

Более того, отец предложил ввести меня в свою семейную книгу в качестве приемного сына. Признаться, меня это предложение очень растрогало, однако же, будучи человеком застенчивым и одновременно мнительным, я позволил себе грубо пренебречь страстным желанием отца, заявил, что не придаю значения всяким формальностям вроде семейной книги, что нас связывают сердечные узы, что я и так всегда буду ему преданным сыном… Дурость, конечно. Отец не стал принимать мой отказ близко к сердцу, поняв, что это очередное проявление душевной ущербности ребенка, брошенного родителями, и всегда вел себя так, как и должно вести себя настоящему отцу.

Узнав о том, что я влюбился и был отвергнут, он, несмотря на чрезвычайно тяжелое экономическое положение, которое сложилось в стране после Большого землетрясения, предложил мне поехать на стажировку за границу. Одновременно он женил меня на дочери своего старого друга, с которой вскоре мы и уехали в Европу, причем стараниями отца расходы на мою стажировку были поделены пополам между двумя семьями. Однако сознание собственной ущербности долго не оставляло меня, из-за него я и сам тайно страдал, и мучил окружающих.

Теперь я расскажу о том, как мне удалось преодолеть это сознание и ощутить себя нормальным человеком, мне стыдно писать об этом, но я хочу хоть таким образом выразить свою признательность названому отцу и попросить у него прощения, к тому же мне хочется поблагодарить Бога-Родителя за все, что Он для меня сделал.

В «Улыбке Бога» я уже писал о том, что в июне 1951 года был делегирован от Японии на открывшийся в Лозанне Всемирный конгресс ПЕН-клубов, куда и отправился вместе с Тацудзо Исикавой и Симпэем Икэдзимой из журнала «Бунгэйсюндзю», что самолет, на котором мы летели, попал в аварийную ситуацию над Аравийской пустыней, а четырьмя днями позже мы вылетели из Тель-Авива на английском самолете и в тот же день поздно вечером приземлились в Лондоне.

Когда мы вылетали из Токио, с нами вместе совершенно случайно оказался член Японской академии искусств Мантаро Кубота, летевший в Швецию на заседание Всемирного театрального общества. Он был в полной растерянности, ибо заседание должно было открыться два дня назад.

В Лондоне мы оказались накануне заключения мирного договора, с японцами там обращались как со смертельными врагами, кое-кто из летевших с нами англичан сомневался, удастся ли нам вообще устроиться в гостинице, и в самом деле уже на таможне нас как представителей враждебного государства досматривали особенно придирчиво, и только когда настала очередь последнего из нас, а им был Мантаро Кубота, таможенник, взглянув на свисающий с его шеи картонный плакатик, улыбнулся и пропустил его сразу же, ничего не проверяя. Видя наше удивление, сэнсэй гордо показал нам висящую у него на груди картонку.

На ней было написано по-английски: «Мой отец, Мантаро Кубота, член Японской академии искусств, ратует за развитие культуры во всем мире. Несмотря на преклонные годы, он летит в Швецию для участия в заседании Всемирного театрального общества. Отец совсем не понимает по-английски, поэтому заранее прошу у вас прощения за доставленное беспокойство. Сын, профессор университета О., И.».

Мы только молча переглянулись.

Мы были уже готовы заночевать в лондонском аэропорту, но, пройдя таможню, увидели юношу-японца. Это был К., ученик Куботы-сэнсэя, стажер от NHK [38] в лондонской радиовещательной компании. Он проводил нас в заранее забронированную гостиницу и, объяснив, что нам предоставили номера исключительно по ходатайству лондонской радиовещательной компании, просил примириться с тем, что они очень тесные и неудобные. Супруги Исикава получили отдельный номер, нас же, троих мужчин, поселили вместе. Было уже около одиннадцати, и К. сразу же удалился, сказав, что зайдет за Куботой завтра в шесть часов утра. Мы едва держались на ногах от усталости, а поскольку при номере не была даже данной, то сразу же улеглись на три стоявшие в ряд кровати. Я оказался посередине, правую кровать занял сэнсэй, левую — Икэдзима.

Мне никак не удавалось заснуть, очевидно, заметив это, сэнсэй окликнул меня:

— Простите, я никак не могу закрыть сумку…

Я поднялся с постели и увидел, что он в темном углу рядом с кроватью возится с большой кожаной сумкой, пытаясь утрамбовать сложенные в нее вещи. Я раскрыл сумку, переложил вещи поаккуратнее, и сумка легко закрылась. Смущенно пробормотав:

— Чтобы завтра утром не задерживать… — сэнсэй повесил на спинку кровати пиджак и брюки и прямо в белой сорочке нырнул под одеяло.