Чтение онлайн

— За какими же из этих ворот меня ждет мое тело, в которое я войду?

— Входи в любые ворота! — сердито прокричала она.

Не знаю, в какие ворота вошла моя душа, но очутился я в столовой нашей дачи, и как раз в этот момент по телевизору показывали, как Горбачев возвращается в Москву.

Это был не прежний бодрый президент Горбачев, а усталый, постаревший человек…

А, оказывается, он смог наконец вернуться в Москву! — вздохнул я, и вдруг меня одолели сомнения: а какое сегодня число и где я, собственно говоря, был?

За окном слышался красивый небесный хор. Я прислушался:

Кажется, это была часть стихотворения, записанного мною в тетрадь?

Слезы сами собой навернулись на глаза: где я был, какое сегодня число?.. — одолевали меня вопросы.

В это время дочь привела юношу Юкинагу и его почтенную матушку, они пообедали у нас, а когда собрались возвращаться в Токио, я спросил их, и они подтвердили: да, так и есть! Сегодня 22 августа.

После обеда дочь отвезла их на машине до станции Каруидзава. Расставшись с ними в саду, я остался отдыхать на стуле в тени деревьев, но, возможно, оттого, что я своими глазами увидел, как юноша Юкинага заботливо обращается со своей молодой мамой, я впервые подумал о том, что и мне следовало бы выполнить свой сыновний долг по отношению к родителям, на которых я так долго держал обиду.

Меня бросили в младенчестве, я рос, не зная ни родительской любви, ни даже лиц отца и матери. И хотя после моей женитьбы родители стали навещать меня, как бы они ни старались, для меня они оставались чужими. А сейчас я не только сожалею о том, что почему-то не мог порадовать их, но и от души благодарен своей жене, которая всегда вручала им конверты с деньгами, говоря, что это деньги на образование младших братьев.

А тем временем ласковый, легкий ветерок погладил меня по лицу и донес до меня шепот деревьев в саду:

— Ну, давайте все вместе порадуем учителя… Приготовиться! Раз, два, три…

И тут послышался тихий, чудный хор деревьев.

Направившись по приказу Великой Природы в Истинный мир, я, закончив дела, бродил в надежде встретить Жака, раз уж я оказался здесь. И вдруг меня окликнули:

— Постойте!

Этого человека я помнил в лицо, но не мог припомнить его имени. Он, тоже пристально взглянув на меня, наконец вымолвил:

— Послушай-ка! Ты, кажется, учился в лицее… И жил в общежитии Первого лицея в Токио на Хонго…

— Да, я — С. А с вами я познакомился, когда учился на третьем курсе Токийского университета. Вы мой старший однокашник, вы, помнится, часто делились своей печалью из-за несчастной любви. Забыл ваше имя, простите.

— Я Т. Как я рад… Может быть, передохнем здесь поблизости и вспомним о былом? — С этими словами он уселся на стоявшую рядом скамейку, я сел рядом. — В то время ты часто выглядел голодным… То ли тебе не всегда давали есть в столовой общежития, то ли это было какое-то религиозное послушание?

— Нет… Вы учились в университете, а лицей какой заканчивали?

— Шестой…

Пришлось, объяснить бывшему студенту университета, какова в то время была жизнь в общежитии Первого лицея.

А была там такая система: все ученики, даже уроженцы Токио, должны были жить в общежитии. Жизнь в общежитии была построена на самоуправлении: это значило, что ни учителя, ни лицей не вмешивались в нее.

Плата за проживание составляла 6 иен в месяц, если ты не питался в общежитии и сообщил об этом заранее, из этой суммы тебе отдавали в конце месяца остаток из расчета 20 сэнов в день, если же ты не в состоянии был внести плату за проживание, то тебе не готовили еду в столовой.

Поэтому я, не имея возможности внести плату, часто голодал. Подработать тогда было нельзя.

В те времена я жил в десятом северном корпусе общежития, нас в комнате было двенадцать человек. Двое — токийцы, остальные — провинциалы, деревенские жители…

На первом этаже были комнаты для занятий со стульями, а на втором — спальни, устланные татами. Для молодых людей из богатых семей совместная жизнь в общежитии по двенадцать человек в одной комнате, казалось, была в тягость…

В общежитской жизни Первого лицея десятых — двадцатых годов так же, как и у французов после Великой революции, витал дух свободы — «либертэ», равенства — «эгалитэ» и братства — «фратернитэ», и даже сейчас, через много десятков лет оглядываясь назад, я ощущаю волнение.

Многие мои товарищи ворчали, что еда в общежитии невкусная, но для меня, уроженца бедной рыбацкой деревни, каждая трапеза казалась праздничным угощением.

Сейчас, вспоминая о том, как я существовал, когда лишался еды из-за того, что не мог платить за проживание в общежитии, я не испытываю стыда, но тогда…

Купив в понедельник во второй половине дня в лавочке общежития 300 граммов хлеба, я до вечера субботы понемножку клал его в рот, как лекарство для поддержания жизни. С ужина субботы до завтрака понедельника двое моих токийских товарищей уходили к себе домой, поэтому бывало, что в это время на столе меня поджидали их порции еды. Будучи избавлен в течение нескольких дней от мук голода, я был поистине счастлив.

Я говорю «счастлив», потому что голодная юность обернулась удачей. Ведь благодаря этому я узнал, что такое человеческая любовь, и стал тем, чем я являюсь сегодня.

— Т.-сан, тогда я подарил вам напечатанную в нашем лицейском журнале повесть… Не помните?..

— Ну… Что ни говори, это было давно. Нет, не могу припомнить…

— Когда я вошел в состав редакции лицейского журнала, у меня появилась обязанность публиковать там художественные произведения, но материала для них не хватало, а поскольку каждый раз, когда мы встречались, вы откровенно делились со мной своими переживаниями из-за безответной любви… Я тогда написал как бы от первого лица повесть «Письма безнадежно влюбленного» и опубликовал ее в журнале. И сразу же послал ее вам…

— Вспомнил… Да, так оно и было… Я в то время только что окончил университет и женился по взаимной любви… Я показал твою повесть жене, и мы еще смеялись, но…

— Но мне вы ничего не ответили.

— Да… Я боялся, что, если мы будем поддерживать знакомство с таким мужчиной, наше счастье когда-нибудь будет разрушено… И сам прервал отношения.

— В таком случае мне бы хотелось, чтобы вы вернули журнал, где была помещена повесть «Письма безнадежно влюбленного»… Ведь это очень дорогая мне первая моя вещь… А то был единственный экземпляр, и я не могу судить о достоинствах и недостатках произведения.