Чтение онлайн

Потрясение, вызванное книгой А. Селивановского, осталось на всю жизнь. А Селивановский всего лишь цитировал стихи, которые звучали странно, непохоже на то, что нам давали в школьной программе, и эти чудесные, ни на что не похожие строки, которые тут же запоминались, и их хотелось повторять и повторять, Селивановский нещадно громил, называя декадентскими, упадническими, недоступными для простого человека. “С коротким топотаньем пробежала похожая на Пушкина овца”. Хорошо это или плохо? Я мучительно искал определенности, хотя, вообще-то, двойственность в Тайге мало кого смущала.

Улялаев був такiй — выверчено вiко,

Дiрца в подбородке тай в ухi серга —

Зроду не бачено такого чоловiка,

Як той батько Улялаев Серга…

Я вчитывался. Я холодел от восторга и непонимания. Ну да, бандит. Ну да, борец за неправое дело. Селивановский это хорошо объяснил. И с девками у батьки не все хорошо получалось. Но почему, почему, почему так легко запоминались именно эти стихи, а не патриотические опусы из школьных хрестоматий?

И вновь, прорезав плотные туманы,

На теплые архейские моря,

Где отбивают тяжкий пульс вулканы,

Льет бледный свет пустынная заря…

А тут что упаднического?

И что такое вообще упадничество?

Почему рабочий и колхозник не могут, как утверждал Селивановский, понять такие стихи? Дмитрий Мережковский, Валерий Брюсов, Николай Гумилев, Анна Ахматова, Михаил Зенкевич, Владимир Нарбут, Андрей Белый, Осип Мандельштам, Федор Сологуб, Зинаида Гиппиус, Илья Сельвинский впервые предстали передо мной в замечательной книге А. Селивановского. “Мы когда империи, помните, бабахали…” В мире сразу появились новые звуки, запахи, цвета».

Все перемешалось в доме памяти у поэта Прашкевича — даты, причины, следствия, Селивановский, Пастернак. Но нам, читателям, согласитесь, в общем-то и не важно, что именно довело Прашкевича до состояния поэтического безумия. Нам важен конечный продукт брожения, закваска пусть интересует матерых литературоведов вроде Аркаши Руха. А на период, описанный в романе Прашкевича «Теория прогресса», продукт брожения был крепости портвейна «три семерки».

В дебрях лесов, средь ущелий скалистых,

идут три геолога-коммуниста.

Продукты кончаются, скоро зима,

на базу вернуться давно им пора.

........................................................

Туда, где лишь сосны да пихты шумят,

скоро рабочих прибудет отряд.

И, за работу взявшись, они

город построят не в годы, а в дни.

Воздвигнут плотины, поставят дома,

завертит турбины речная вода...

Хорошие стихи, крепкие. Большой русский поэт Сергей Неграш этим стихам сильно позавидовал бы.

Весь перрон кишит народом,

шумно, весело с утра.

Песни даже в непогоду

не стихают никогда.

Фестивальные костюмы,

закаленные, как сталь.

Едут, едут комсомольцы

на Всемирный фестиваль.

Здесь мы видим инженера,

молодого пастуха,

врача, токаря, монтера

и лихого кузнеца...

Здесь профессий очень много,

кому какая по душе.

Едут, едут патриоты,

те, кто честен был в труде.

Едут русские, китайцы,

покорители полей.

Едут все народы мира,

чтоб зажечь сердца людей.

И в Москве, на фестивале,

зажгут дружеский парад.

А потом в Колонном зале

всяк покажет свой талант.

Такое не стыдно опубликовать в городской газете.

И такое тоже:

Я проходил недавно той дорогой,

где земляки сражались до конца.

Забилось сердце у меня с тревогой

При вспоминанье павшего бойца...

А вот уже почти зрелость, почти Степан Щипачев:

Встречай, Москва, посланцев мира

со всех концов земли бескрайней,

из Индонезии, с Памира,

из Франции и из Китая.

Со всех концов большого света

мы принесли тебе любви слова.

От молодежи всей Земли слова привета

прими, Москва!

Что касается меня, писателя этого комментария, скажу честно: стихов в детстве я не сочинял, не умел. Романы — да, постоянно, по роману в неделю. Брал тетрадку, на обложке писал «Роман». Один такой «роман» даже сохранился в моем архиве, назывался «Тайна ракеты», вот начало:

«Я шел по дремучему лесу и вдруг увидел человека в скафандре, который со зловещей улыбкой смотрел мне прямо в спину. Я почуял недоброе. Вдруг он выхватил атомный пистолет и нажал курок. Я нагнулся, и атомная пуля пролетела мне прямо над головой. Пока он перезаряжался, я отбежал за дерево и вдруг увидел ракету, которая стояла, как зловещая сигара. Вдруг в ракете открылся люк. Я залез в люк, и вдруг она полетела вверх. Я увидел в иллюминатор, как человек в скафандре бежит к ракете, но было поздно. Ракета уже приближалась к космическому пространству».

У Прашкевича в ранние годы с прозой было, примерно, то же, за малым исключением — сама проза отсутствовала: «Не помню, чтобы я особенно много сочинял в одиннадцать лет, но на обложках самодельных книжек, сшитых из самых разносортных листов бумаги, я упорно печатными буквами выводил — “Собрание сочинений”. Самих сочинений, конечно, не было. Было предчувствие. Но и это, наверное, не мало» («Черные альпинисты»).

Муза прозы посетила Прашкевича позже шаловливой музы поэзии, в отличие от меня. Я к поэзии подобрался в тринадцать лет. Но и то из первых опытов для потомства сохранилось немногое. Такая, например, пара строк из ирои-химерической поэмы по мотивам Жуковского:

На кладб ище номер шесть

С мертвецов сбривали шерсть...

Еще помню практически целиком стихотворение про ковбоя Билли:

Выстрелы, как удары о банку,

И пыль по дороге вьется.

Прижавшись к коричневому мустангу,

По прерии всадник несется.

А по пятам скачут команчи

И, кажется, вот догонят,

Но впечатленья всегда обманчивы,

Еще не выдохлись кони.