Книга об отце (Ева и Фритьоф)
Шрифт:
Надо ли говорить, что народу собралось много. Мы, дети, встречали почетных гостей в дверях. Они приехали в открытом экипаже, запряженном парой гнедых. Фру Каролина в черной, отделанной жемчугом шапочке на коротко остриженных волосах сидела вся укутанная в пледы и шали, Бьернсон — в длинном пальто и в хорошо всем знакомой большой шляпе на седых кудрях. Едва они показались на холме, как мы, дети, принялись кланяться и приседать. А Бьернсон, привыкший к поклонению толпы, кивал нам и милостиво улыбался: «Здравствуйте, здравствуйте, дети».
За огромный обеденный стол усадить всех не удалось. Приставили еще один стол, и тетя Малли, которая на правах младшей хозяйки всегда сидела на нижнем конце стола, очутилась и вовсе в прихожей. Во главе стола, между дядей Эрнстом и отцом, сидел Бьернсон, но уловить что-нибудь из их разговора было невозможно: на конце тети Малли было очень весело, не умолкали шутки и смех. Мы видели только, что на другом конце стола царит сердечность и радость.
Обычно в сарсовские воскресенья дамы пили кофе в маленьком эркере, некоторые доставали вязанье, а большинство болтали, попивая горячий кофе и угощаясь пирожными. Нам, детям, это было совершенно неинтересно. Взрослые расспрашивали нас о всяких скучных вещах: про то, как идут дела в школе, кто с кем состоит в родстве. Поэтому мы спешили удрать на улицу и там играли или же брали у дяди Сарса ключ от лодки, бежали к морю на другую сторону Драмменсвейн и катались по заливу.
А после того воскресного обеда мы тоже пошли в кабинет, где собрались мужчины. Окутанные дымом от сигар и трубок, они стояли группками и обсуждали проблемы дня. Дядюшка Эрнст и дядюшка Оссиан сидели за своими столами и курили длинные трубки. Дядя Эрнст всегда собирал вокруг себя слушателей, а дядя Оссиан чаще сидел в одиночестве и чему-то рассеянно улыбался. Только отец умел его по-настоящему разговорить. Если речь заходила о зоологии, то дядя Оссиан спускался с небес на землю и о многом мог рассказать.
В то воскресенье в центре внимания был Бьёрнсон. Как сейчас помню, он стоял посреди комнаты, широкоплечий, несколько коротконогий. Рядом с ним — маленький, профессор Шёт, отец Да, весь точно из пергамента, лицо смуглое, без всякого выражения, помятый костюм мешковато висит на худом теле. Остальные обступили их полукругом. Потом в комнату стали заходить и дамы и уже больше не уходили.
Как раз напротив Бьёрнсона, в центре полукруга, я увидела отца. Они с Бьёрнсоном являли собой полную противоположность друг другу. Отец жестикулировал, его гибкое тело все напряглось, точно готовое к прыжку, а массивная фигура Бьёрнсона была совершенно статична. Он привык говорить один, привык, чтобы все его слушали, и не любил, чтобы ему перечили, тем более молодежь. Но отец был не из тех, кто подчинялся правилам вежливости, особенно если речь идет о деле. Конечно же, обсуждался вопрос об унии. Тогда только о ней кругом и говорили. Что говорили, я не помню, да, наверное, я и не понимала, о чем у них шла речь. Но помню, что когда отец увлекался так, что голос его начинал дрожать, я страшно пугалась. Тогда я смотрела на маму. Она хмурилась и тоже явно волновалась. Тогда я переводила взгляд на профессора Шёта, который поддерживал Бьёрнсона, но его лицо по-прежнему было невозмутимо. Сзади в углу стояла его дочь Анна с Торупом, у которого был самый надменный вид.
Но вот дядя Эрнст положил на стол узловатую руку. Все почувствовали, что сейчас он скажет решающее слово, и повернулись к патриарху. Его глаза сверкали за стеклами очков, но в бороде пряталась ласковая улыбка, когда он смотрел на этих драчливых петухов. Все облегченно вздохнули, а мама взглядом поблагодарила брата. Вряд ли противники согласились друг с другом, но несколько успокоились. А когда Бьёрнсон собрался уезжать, они расстались такими же сердечными друзьями, как прежде.
Отец считал стремление народа к независимости величайшей национальной задачей. Радикализм его в вопросе расторжения унии объяснялся отчасти и влиянием Эрнста Сарса, который в своих трудах одним из первых разъяснил исторические предпосылки этого конфликта. Отец часто бывал у дяди Эрнста и обсуждал с ним создавшееся положение. От нашего дома до дома Сарсов в Бестуме можно было добраться за полчаса, и порой отец бывал там по нескольку раз в день. Советовался он и с Эриком Вереншельдом, который всегда высказывал очень точное суждение о многих вещах и который в 1905 году был целиком солидарен с отцом. Я была еще слишком мала и не понимала всей серьезности происходящего. Но однако же и я не могла не заметить, как накалена была обстановка. Отец вечно куда-то спешил. Сбежит по лестнице, схватит шляпу, пальто и выскочит из дома. Мама все время ждала его и, едва заслышав у двери его шаги, бежала к нему навстречу. А он тут же принимался рассказывать ей о последних новостях и событиях.
Как-то в середине марта он сообщил, что ему придется уехать. Премьер-министр Миккельсен просил его позондировать почву в Берлине и Лондоне и разъяснить великим державам положение дел в Норвегии. Поручение было секретным, официально он ехал на съезд океанографов. Узнав, что я слышала этот разговор, он посмотрел на меня и сказал: «Ты ведь понимаешь, что сейчас нельзя ничего рассказывать о том, что услышишь дома, правда, дружок?»
Мог бы и не говорить, это было само собой понятно, я даже заважничала, что мне доверяют.
Мама ждала от него писем. Первое письмо пришло из Берлина 19 марта:
«Настроение у меня мрачное. Эти люди сейчас мне кажутся особенно чужими. Поездка совершенно напрасна, если не считать, что я воочию убедился, какой стеной отгородила от всего мира нас, бедных норвежцев, шведская дипломатия. [114]
У кайзера, конечно, все расписано по минутам, и в два оставшиеся до отъезда дня поговорить с ним не удастся. От дальнейших попыток я отказался. Впрочем, излишняя настойчивость вряд ли поможет нашему делу. Но даже государственные деятели с опаской встречаются со мной. Я ведь стал теперь норвежским радикалом, а встречи с таковыми могут вызвать подозрения у шведов.
...По-моему, право и справедливость для этих людей понятия наивные, полузабытый пережиток тех времен, когда человечество было в младенческом состоянии. Кажется, даже наш друг Рихтгофен мыслит так же. Он во всем ищет одну только выгоду и нашел, что для Норвегии гораздо выгоднее иметь общее представительство со Швецией и т. д. Просто хоть плачь. Им, собственно, непонятно, что у нации может быть чувство собственного достоинства и что она не может позволить себя оскорблять. Нельзя забывать о России [115] и др. Мне чертовски охота вывести Норвегию из такого международного сообщества, где простые человеческие понятия и чувства погребены под расчетливостью и условностями.
До сих пор мне еще никогда не бросалась так резко в глаза пропасть между нами и немцами. Добиться у них понимания совершенно невозможно, мы говорим на разных языках.
Вчера вечером зашел навестить Рихтгофена и посмотрел его музей — так себе, ничего особенного.
А вечером слушал «Золото Рейна» Вагнера. По-моему, сущая ерунда, во всяком случае, я ни единого словечка не понял и, конечно, от этого не подобрел».
114
Поездка совершенно напрасна — холодный прием, который встретил Нансен в Берлине, объяснялся тем, что Германия не была заинтересована в отделении Норвегии от Швеции, ибо оно означало бы не только ослабление дружественной Германии Швеции, но и усиление противостоящей коалиции во главе с Англией, на которую ориентировалась Норвегия.
115
«Нельзя забывать о России»— имеется в виду сомнение относительно того, на чью сторону встанет Россия. На деле же с самого начала шведско-норвежского конфликта Россия занимала благожелательную позицию в отношении Норвегии. Такая политика определялась стремлением сохранить и упрочить добрососедские отношения с Норвегией, обеспечив тем самым безопасность северо-западных границ России и предотвратив возможность использования территории Норвегии как плацдарма для нападения на Россию. Русская политика в период разрыва унии явилась одним из факторов, оказавших положительное влияние на разрешение конфликта, и объективно соответствовала интересам скандинавских стран. Россия была первой державой, признавшей независимость Норвегии и установившей с ней дипломатические отношения, и первый норвежский дипломатический представитель за границей был назначен в Петербург. Распространявшиеся тогда в Скандинавии слухи об агрессивных намерениях России по отношению к Норвегии исходили от противников разрыва унии.
У Нансена в Англии было много друзей, и его засыпали приглашениями и визитами. Как только разнеслась весть, что он прибыл в Лондон, набежали репортеры брать у него интервью, но он заранее послал в «Таймc» большую статью и до ее опубликования газетчиков не принимал. Первое письмо домой он написал карандашом, сидя в Палате общин. «Какое облегчение оказаться после скучной Германии в Англии. Здесь легче дышится и есть с кем поговорить. Приятно чувствовать себя желанным гостем. И повсюду я вижу живой интерес к нашему делу».
Через несколько дней он снова писал маме:
«С утра до вечера постоянная беготня. Но я чувствую себя тем не менее хорошо, так как понимаю, что мое пребывание здесь полезно. Особенно сильно я почувствовал это вчера утром, когда мое письмо появилось в «Таймc». Кажется, оно на многих произвело впечатление. И пресса, и общество склонились на нашу сторону. Вчера чуть ли не целый день пришлось давать интервью, да и сегодня тоже. Так что во все газеты потоком хлынули сообщения об унии и будущем Норвегии.
Завтра поговорю с Бальфуром [116] и, вероятно, с некоторыми членами парламента. А потом буду на обеде у лорда Росбери, где будет много видных политических деятелей. Во вторник — завтрак у Брайса, известного писателя, члена парламента и доброго друга Норвегии. На днях буду говорить с министром иностранных дел, в четверг утром завтракаю с лордом Эйвбери, а он, как ты знаешь, очень влиятельный человек. В среду леди Вага непременно ждет меня на ленч, я должен быть там с Его светлостью ландграфом Гессенским. Однако не думаю, чтобы он был нам полезен. Мне не очень хочется идти к леди Вага, тем более что она, говорят, настоящая «охотница на львов». Но, может быть, встречу там и других людей.
В пятницу меня пригласили на большой банкет в честь лорд-мэра Лондона и мэров других городов. Я рассчитывал выехать отсюда в четверг, но если увижу, что мое присутствие будет необходимо, то все же останусь, раз я для этого приехал».
116
Бальфур, Артур Джеймс (1848—1930),— английский политический и государственный деятель, лидер консервативной партии. В 1902—1905 гг. премьер-министр, в 1916—1919 гг. министр иностранных дел Англии.
Статья в «Таймc», напечатанная одновременно в парижской газете «Лё Тан» и в немецкой «Кёльнице Цайтунг», а также в ряде других газет, содержала обзор исторических событий в Норвегии начиная с 1814 года и до того положения, которое сложилось в 1905 году. Нансен писал:
«Поскольку честная попытка Норвегии добиться законного равноправия на основе общности внешней политики потерпела неудачу из-за слепого и непонятного сопротивления шведской стороны, среди демократического большинства возникла мысль о необходимости создать собственное министерство иностранных дел, которое есть и у Швеции.
Одно из условий Бустрема [117] сводится к тому, чтобы норвежские консулы, являющиеся норвежскими служащими, смещались шведским министром иностранных дел, который является шведским служащим и подотчетен только Швеции. Такое условие нельзя ставить суверенному государству, не оскорбив его. Оно противоречит нашей конституции, по которой право увольнять чиновников имеет только король. Мы испробовали все пути, чтобы добиться соглашения. Теперь у нас уже нет выбора. Мы должны заставить уважать наши права в наших внутренних делах. Мы верим в победу справедливости».
117
Бустрем, Эрик Густав (1842—19G7),— шведский политический деятель, крупный землевладелец. В 1891 —1900 и 1902—1905 годах занимал пост премьер-министра, однако перед самым разрывом унии вышел в отставку.
Теперь уже все понимали, что Нансен уехал за границу не для того только, чтобы принять участие в съезде океанографов. Правда, в норвежских газетах появилось сообщение о том, что он выступит в Лондоне с докладом о своей предполагаемой экспедиции к Южному полюсу, но это никого ни в чем не разубедило, а маме принесло одно лишь беспокойство. Отец утешил ее, написав, что этот план — дело не ближнего будущего.
Для Швеции статьи отца были жестоким ударом. Даже принц Эжен, который пытался смотреть на вещи объективно, был огорчен до глубины души, 28 марта он писал своему другу К. А. Оссбару [118] :
118
Оссбар, Карл Антон Георг (1859—1925),— управляющий Национальным музеем в Стокгольме (1892—1904 гг.).