Чтение онлайн

– А ты кто, болезный?
– обратился он к Петру.

– Сочувствующий он, - встряла и тут Антоновна.
– Ты бы, Тимофеич, налил парню пожрать.

– Не предусмотренный он у меня, - Тимофеич сокрушенно покачал головой.
– На довольствии не стоит. Чем могу только - так хлебом. Хлеба женщины мало едят, а им полагается столько же, сколько мужчинам. Хочешь хлеба, болезный?

– Нет, не хочу. А чего это я болезный?

– Замерз сильно. Как цуцик.

– Никакой я не цуцик, - обиделся Петр.
– Я в столовой пообедаю. Заодно и...

Он показал Антоновне знаками, как свинчивает крышечку и пьет из фляжки.

– Ага!
– обрадовалась та, со страшной скоростью доедая борщ, в то время как остальные едва приступили.
– Давай-давай. Хороший парень, я ж говорила.

Петр вышел из автобуса, поежился. Он не успел отогреться, но смотреть, как пикетчики с аппетитом едят армейский борщ, было невыносимо. Почему Петр решил, что борщ армейский, он не смог бы объяснить толком. У автобуса были вполне гражданские номера, водитель выглядел сугубо штатским, только галифе и сапоги кашевара могли настроить на милитаристский лад, но этого было недостаточно.

Петр свернул за угол, быстро достал трубку мобильного телефона, набрал номер.

– Алло, Леха? Слушай, старик, что хочешь делай, но к вечеру я должен знать, кому принадлежит автобус "ПАЗ", оранжевый, номер ЭН пятьсот семьдесят семь Вэ Ка. Старик, нужно позарез. Ты говорил, у тебя знакомые в ГАИ есть. Ну, постарайся, Леша, я тебя умоляю. Ну да, по тому делу. Спасибо, старик. Жду.

Петр пошел в кафе через квартал от телецентра. Кафе было с претензией на высший класс, поэтому дорогое. Здесь Петр, наконец, согрелся, тем более что заказал сто граммов водочки. С аппетитом отобедав, он посидел еще минут десять, потом нехотя встал, пробормотал что-то про тяжелую журналистскую долю, и поплелся к телецентру. По пути он зашел в гастроном, купил бутылку водки, спрятал за пазуху.

Автобуса уже не было. Пикетчики стояли подобревшие, поглядывали благожелательно, даже Семен Михайлович. Егор, очевидно, уехал с автобусом, остальные были на месте. Мегафон Егор оставил Антоновне, и та с удовольствием вопила, прислушиваясь к своему искаженному голосу. Милиционер морщился, но не вмешивался. Кстати, это был уже другой постовой.

– Во матюгальник!
– радостно обратилась Антоновна к Петру.
– Хочешь вякнуть что-нибудь? Не хочешь? Странный ты какой-то. Мне вот всегда интересно. Компьютер увижу - дай мне кнопочки потыкать, мышку за хвост подергать. Телефон сотовый - тоже. Матюгальник - дай поорать. А ты... Не скучно тебе жить-то?

– А что? В мире полно других вещей, которые мне интересны.

– Ну-ка, ну-ка. Каких это?

– Ну, - Петр неожиданно смутился. Действительно, каких? Произнес с досадой: - Да черт его знает, каких! Не до того как-то. Все работаешь, работаешь, некогда взгляд поднять, на звезды поглядеть.

Они поглядели на небо, все такое же серое и невеселое.

– На звезды, говоришь, - Антоновна вытянула толстые губы в трубочку, причмокнула.
– Это хорошо, на звезды. А ты где работаешь, Петруша?

Вопрос был самый что ни на есть невинный и ожидаемый, но Петра он захватил врасплох. Он замешкался с ответом, отчего-то покраснел и промямлил:

– Да я в компьютерной фирме работаю.

У Антоновны на мгновение сделалось постное лицо, но тут же опять стало добродушным.

– Компьютеры починяешь, что ли? Или программист?

– Да и того, и другого понемножку, - ответил Петр. Он решил отвести огонь от себя.
– А вы, как я понял, из одной конторы? Обедают вас, привозят-отвозят.

– Ну да, ну да, - согласилась Антоновна.
– Из одной. И знаешь, как контора называется?

Она знаком велела Петру приблизиться и таинственно прогудела ему почти в ухо:

– Ке Ге Бе.

– Что, серьезно?!
– ахнул Петр.

– А что, вполне, - значительно подмигивая, ответила Антоновна.
– Сейчас и тебя завербуем, и будешь ты сексот, гы-гы. Причем к сексу это отношения не имеет, гы-гы-гы.

Петр невольно отодвинулся.

– Молодой человек, - с досадой сказал Родионыч, - не слушайте вы ее! Она нагородит вам с три короба, потом не разберете, где правда, где ложь.

– Как это нагородит!
– возмутилась Антоновна.
– Да как у тебя язык-то повернулся, такое ляпнуть?

– А так!
– старичок раскраснелся, очки у него покосились, он поправил их пальцем, но не расчитал, перекосил в другую сторону, снова поправил.
– Какое Ке Ге Бе? И запаха его нет!

– Да ты чего раздухарился-то так?
– сказала Антоновна несколько даже испуганно.
– Это я впервые вижу, чтоб Родионыч... Успокойся, родной, я ж пошутила.

– Вы пошутили, а молодой человек всерьез примет. И что тогда?

– Во!
– подхватила Антоновна.
– И что тогда?

Родионыч стушевался. Мало того, в его глазах мелькнул испуг. Он отвернулся, и постепенно переместился на другой край пикета, подальше от Антоновны.

– Да нет, - сказал Петр, наблюдая перемещения Родионыча.
– Я шутки хорошо понимаю, с юмором у меня проблем нет.

– Это хорошо!
– Антоновна повернулась к нему, заглянула в глаза.
– А то есть такие, знаешь, ему скажешь, что снег черный, а он начинает доказывать, что нет, белый. А он на самом деле грязный, гы-гы.

Некоторое время стояли молча. Антоновна прикладывалась к мегафону, оглашала окрестности отсебятиной. Так, например, она сказала: "Долой тунеядцев от телевидения!" и "Даешь прошлое вместо будущего!" Молодые люди ворковали, и это сильно напоминало голубиные танцы. Ваня ходил вокруг Маши, заглядывал в глаза, что-то непрерывно говорил, что-то такое, смешное только двоим. Маша хихикала, стреляла глазами и жеманилась, как только могла. Оксана Арнольдовна, казалось, спала с открытыми глазами, потому что не шевелилась длительное время. Старики о чем-то тихо беседовали. Постовой куда-то подевался, возможно, отлучился в туалет. И тут у пикета оказались два новых действующих лица. Молодые парни, подвыпившие. Один, как водится, понаглее, другой более мирный, все время урезонивал приятеля. От них за версту несло дешевым крепким пивом.

– Ха!
– сказал тот, что понаглее.
– Вы чего это тут, - ик!
– стоите? Чего это у вас тут понпи... понаписано? Вам что, телевидение наше не нравится? Гена, гляди, им телевидение наше не нравится.

– Да ладно, Паха, пойдем.

– Нет, погоди. Стоят тут, значит, с плакатами, протестут... проститут...
– твою мать!
– протестуют.

– Молодой человек, - с достоинством сказал Семен Михайлович.
– Шли бы вы, проспались.

– Чего?
– с готовностью заорал молодой человек, размахивая руками.
– Чего ты сказал? Да ты кому это сказал?