Чтение онлайн

Тот ответил с глубоким поклоном: «К вашим услугам, дражайшая ведьма», — улыбнулся и возобновил свое медленное кружение.

— Это было в конце ноября, — начала Мадлен, стоя перед камином, шагах в десяти — пятнадцати от меня. — Ночью выпал свежий снег, но вскоре его белизна была нарушена теми, кто пришел поглазеть на ритуал изгнания нечистой силы: белый покров потемнел от грязи, принесенной па подошвах крестьянских башмаков и разбрызганной каретами богачей. По-видимому, не менее пятисот богобоязненных мужчин и женщин собрались в А***. Совершать обряд в церкви сочли слишком опасным: кто знает, как повели бы себя изгнанные демоны, оказавшись в Божьем храме? В тени древнего дуба был возведен помост, и отец Франсуа не мешал никому занять на нем места с наилучшим обзором. В назначенный час великолепный отец Франсуа в стихаре и фиолетовой епитрахили, сопровождаемый ритмичными аплодисментами и приглушенными молитвами, взошел на помост. Сестра Сент-Коломб сидела там, привязанная к стулу, стул же, в свою очередь, был привязан к дубу, вплотную примыкавшему к помосту .

— Все это казалось фоном для какого-то друидского ритуала, — сказал отец Луи, — в ходе которого дубу, стулу и ведьме предстояло подняться ввысь в языках жертвенного пламени.

— Мать-настоятельница , — продолжала Мадлен, — была облачена в простое платье, слишком легкое для такой погоды, но она даже не замечала этого, настолько была голодна, измучена и пала духом. Ее руки, ноги, босые ступни и лицо были разрисованы отметинами красного, лилового и черного цвета, голова острижена. Она стала неузнаваемой. И вот наконец отец Франсуа открыл свод ритуалов римской католической церкви и начал священнодействовать. Луи и я, конечно, присутствовали, но лишь как призраки, хотя легко могли бы принять человеческий облик, возникнув из снежных сугробов.

Мадлен смолкла.

— Луи … — сказала она, не глядя на священника, — те слова, Луи… Не заставляй меня повторять их.

Священник понял ее, как, впрочем, и я, потому что, когда он вдруг заговорил не своим голосом, меня мгновенно озарило: это голос отца Франсуа, хотя я, конечно, никогда его раньше не слышала.

Я плотнее укутала плечи горностаевой пелериной, прислушиваясь к вою ветра, проникающего в замок, и к голосу инкуба, произносящего заклинание, кружа по краю ковра вокруг меня и Мадлен.

«Я, отец Франсуа Сидони, слуга Христа и Церкви, именем Иисуса Христа приказываю тебе, нечистый дух, если ты прячешься в теле этой женщины, творения Божьего, и если ты досаждаешь ей каким-то образом, немедленно дать мне ясный знак, свидетельствующий о твоем присутствии…»

— Когда начался ритуал экзорцизма , — продолжила свой рассказ Мадлен, — сидящая на помосте сестра Сент-Коломб казалась куда менее живой, чем огромный дуб, к которому она была привязана. Все неотрывно смотрели на нее, ожидая какого-нибудь дьявольского знака, но тщетно. И тогда, полностью отступив от предписанного ритуала, отец Франсуа обратился к собравшимся. Он с пафосом заявил, что избавит мать-настоятельницу от демонов, которые ее использовали и заставили убить доброго отца Бортона и мучить невинных монахинь. Обратившись к сестре Сент-Коломб, которая желала лишь одного: поскорее принять наказание — смерть, — как бы несправедливо оно ни было, отец Франсуа велел демонам, скрывавшимся внутри нее, объявить о себе, назвав свои имена, ранг в сатанинской иерархии и ту роль, которую они играют. Он спросил также, собираются ли они оставаться в телесной оболочке этой женщины какое-то определенное время или навсегда .

— Услышав это, — усмехнулся священник, — многие в толпе открыли рты от изумления.

— Он спросил, когда и где демоны вселились в монахиню, эту колдунью. Ответа не последовало. Еще громче, в каком-то мелодраматическом порыве, прыгая по грубо сколоченному помосту, словно он сам был одержим бесами, отец Франсуа потребовал от главного демона, вселившегося в мать-настоятельницу, ответа, почему именно ее он избрал своим прибежищем. И вновь молчание .

— Мадлен ждала благоприятного момента, — пояснил отец Луи.

— Да, ждала, едва сдерживая себя. Но тут кто-то из толпы бросил снежок в монахиню, которая с застывшим на лице выражением безысходности не отрывала глаз от священника. И тотчас на мать-настоятельницу обрушился град снежков и кусков льда. Она не могла защититься от них — ее руки были связаны за спиной. За снежками последовали камни, один из которых рассек ей губу, другой — разодрал щеку… Не в силах больше ждать, я… Должна сказать, что отец Франсуа и все присутствующие были весьма… весьма удивлены, когда мать-настоятельница впервые отозвалась на произносимые над ней заклинания… Я спустилась, все еще незримая, и парила над древним дубом, к которому была привязана мать-настоятельница. Не прилагая ни малейших усилий, чему была крайне удивлена, я заставила стул, на котором сидела обвиняемая, медленно подняться, словно его увлек поток воздуха. Он поднимался все выше и выше — и вот веревки, которыми он был привязан к дубу, с треском разорвались, как натянутые струны .

— Ты подняла его ввысь, и… — изумилась я.

— Я заставила его подняться, о чем уже упоминала. Это действие никак не было связано с физическим усилием — только с усилием воли. А потом я вошла в телесную оболочку сестры Сент-Коломб, по-настоящему завладела ею, хотя это было всего лишь простое вытеснение водной субстанции; когда принимаешь чей-то внешний облик, пользуясь украденными башмаками или юбками, — это совсем другое. И я заговорила ее голосом, заставив его подняться до крика, так что было слышно каждое мое слово. В наступившей ледяной тишине я сказала: «Я служила истинному Богу и была несправедливо осуждена на смерть без успокоения. Я явилась из Чистилища в надежде на погребение по христианскому обычаю». Все это время я пребывала в теле вконец сломленной монахини, которая на мгновение лишилась чувств, когда я заговорила ее голосом… Усилием воли я заставляла стул висеть высоко над этим наспех сколоченным (он был весь в щелях )помостом. Монахиня превратилась в некое подобие тряпичной куклы: я владела каждым ее движением, заставляя прыгать, скакать и барахтаться, как…

—  Эффект был потрясающий! — вмешался отец Луи. — Просто потрясающий! — Взволнованный этими воспоминаниями, он проворно двигался по комнате, продолжая свой рассказ: — Толпа с криками отпрянула от помоста. Многие в ужасе бежали, чтобы спрятаться в своих домах.

— А как все это подействовало на мать-настоятельницу? — спросила я.

— О, она представляла собой невиданное, ужасающее зрелище! — воскликнул священник. Смеясь, отец Луи попытался ее изобразить: он широко раскинул руки, уронил голову набок, закатил глаза кверху. — Она и вправду напоминала тряпичную куклу, только рот был живым, и из него извергалась такая брань, такое сквернословие…

— Что касается монахини , — прервала его Мадлен, — она мне вовсе не сопротивлялась, словно желала поскорее освободиться от всего, что еще связывало ее с жизнью . — И хотя я ничего на это не сказала, Мадлен сама ответила на незаданный вопрос. — Ты хочешь знать, убила ли я ее? — При этих словах священник прекратил свою пляску и воззрился на девушку-суккуба. — Ведь именно это тебя интересует, не так ли?

—  Да, — отозвалась я.

— Скажу в ответ тебе так: я сломала этот стул, как веточку, бросая его вместе с монахиней на дуб. Освобождая сестру Сент-Коломб от жизненных оков, я заставила ее кидаться на этот дуб подобно обезумевшему от ярости быку. Она разбила голову, а тело билось о дерево, пока не превратилось в мешок, полный раздробленных костей… Да, я была причиной всего этого, позаботившись, конечно, чтобы челюсть монахини осталась цела, поскольку мне нужно было продолжать говорить через нее, но к тому времени она уже была мертва, ее душа отлетела… Итак, я ее не убивала — просто вошла в ее тело и использовала, уничтожив то, что от нее оставалось .

— Ты ведь была в ней, верно? — заметила я. — Владела ею. Не ощущала ли ты ее телесную боль, не чувствовала ли, как ломается каждая ее…

— Да, что-то приблизительно похожее на боль. Но ее вполне можно было вынести: она напоминала те фантомные боли, которые ты испытывала той ночью в С***, читая, как мучили твоих сестер . — Поколебавшись, Мадлен добавила, подняв руки к своему зияющему горлу: — Я знавала боль куда хуже.