Чтение онлайн

Мадлен спустилась вниз и теперь стояла у камина, огонь в котором тут же успокоился. Затем она очень медленно подошла, села рядом со мной и, не обращая внимания на бормотание отца Луи и шум стихающего ветра, рассказала мне, шепча почти в самое ухо, конец истории.

— Я все кружилась и кружилась в этом влажном зимнем воздухе, ощущая свою силу, а потом я… потом я совершила ужасный поступок. Я взяла… схватила… вырвала косу с короткой ручкой у кого-то из толпы — при этом те, что стояли рядом, бросились врассыпную, как тараканы, — и начала полосовать ею коченеющий труп матери-настоятельницы, в чьем теле пребывала . — Мадлен жестами показала, как она это делала. — Держа косу в левой руке, я отсекла три ближних пальца правой. Пальцы упали на вопящего от ужаса священника. Я наносила удары по груди, по шее, отрубила бы и голову, если бы не помешали позвоночник и слишком тупое лезвие. Не прекращая кружиться, я выпустила уже холодную кровь монахини из ее тела, забрызгав людей в толпе и съежившегося от страха отца Франсуа… Понимаешь, ведьма, я ужасно изувечила труп .

— Но почему, почему ты это сделала?

— Возможно, гнев был тому причиной, гнев за неотвратимость моей участи. Месть за то, что было совершено над матерью-настоятельницей и многими другими, осужденными по ложному обвинению. Возможно, мне хотелось сломить веру тех, кто присутствовал при этом ритуале. А может быть, то был порыв к самоубийству …

— А что сделалось с теми, кто все это видел? — допытывалась я.

— Это была картина, достойная кисти Босха. Ад кромешный.

—  А как же отец Франсуа? Что случилось с этим нечестивцем?

— Парламент Дижона заочно осудил священника за то, что он совершил обряд экзорцизма в отсутствие епископа. Это было несправедливо, поскольку у отца Франсуа все же имелось разрешение епископа, но на таком вердикте настаивали жители А***. Конечно, к тому времени, как парламент завершил расследование, отца Франсуа и след простыл: его с позором изгнали из А*** за то, что он навлек на городок дьявольские козни .

— Священник… ведь ты… ты упоминала раньше, что исполнила желание сестры Сент-Коломб…

— Да, через несколько дней я отыскала отца Франсуа и вселилась в него. Когда же я его покинула, он бросился в глубокую горную речку, набив карманы камнями, с открытым навстречу потоку ртом .

— А монахини?

— Их разогнали. Монастырь закрыли, а впоследствии разрушили до основания. Горожане разбежались, все до единого, и городок теперь не обозначен ни на одной карте. От него ничего не осталось, кроме стен церкви, крыша которой давно рухнула под тяжестью снега, а колокольня провалилась внутрь, словно ее убрали подальше от Божьего взора.

—  И на этом история кончается? — Только произнеся эти слова, я обнаружила, что отца Луи нет: он потихоньку ускользнул, исчез.

— Mais поп! — сказала Мадлен. — Здесь она только начинается — с ритуала Колокола, Книги и Свечи и экзорцизма. А где она заканчивается… что ж, мы вскоре это увидим, не правда ли? А теперь спи . — И не успела я глазом моргнуть, как она покинула комнату, и шипение огня в камине подтвердило это.

Не знаю, как долго я спала. Проснулась, дрожа от холода, еще не совсем очнувшись ото сна, то и дело прерывавшегося, не имея даже представления, где нахожусь, и так и не смогла вспомнить мучившие меня сновидения.

Я села, почувствовав, как сползает с моих плеч горностаевая пелерина. В Chambre de Parade [123] было холодно, ужасно холодно, и стало еще холоднее, когда я услышала за спиной знакомый шепот:

— Bonjour [124] .

Внезапно в камине вспыхнули обуглившиеся, остывшие дрова, и, отшатнувшись от пламени, я тут же очутилась в объятиях стоявшего на коленях…

— Mais ce n'est pas possible! [125] — выдохнула я. Сердце трепыхалось, как кролик, попавший в западню. Словно защищаясь, я натянула под самый подбородок свою белую как снег пелерину. А может быть, я хотела закрыть ею рот, из которого рвалось слово, уже произнесенное мысленно, хотя я и знала, что это ложь. Слово было именем, а имя это было Ромео.

Еще дважды произнесла я это слово, пока мои едва раскрывшиеся после сна глаза не остановились на знакомой фигуре, возвышающейся теперь надо мной. Ромео улыбался, не произнося ни слова. Я не успела даже разглядеть, во что он одет, потому что он внезапно начал… раздеваться. Только когда я увидела сквозь слезы его наготу, только когда протянула руку, чтобы дотронуться до его холодной голой ноги, только когда моя рука почти коснулась безжизненной плоти… Только тогда я — моя рука, мое сердце, все мое… естество… Только тогда я поняла… Поняла — и с отвращением отпрянула.

— Batard! — воскликнула я, охваченная стыдом и гневом. — Как ты мог ? — Но инкуба не так-то просто было оскорбить.

— Ты ведь счастлива видеть меня, поп? [126] — спросил он голосом, украденным у Ромео. Услышав этот голос, хотя говорил не Ромео, не мой Ромео, я почувствовала боль; еще больнее было видеть его, сознавая, что это всего лишь иллюзия, адское наваждение. — Ты счастлива, — еще раз повторил инкуб, подойдя поближе и ставя голую ногу на мое бедро. Я ощущала сквозь ткань панталон вес этой ноги! Чувствовала, как ледяные пальцы ползут по внутренней поверхности бедра…

— Нет, — сказала я, отпрянув назад, — я не счастлива. — Изумленная, взирала я на это создание: словно сам Микеланджело изваял его из глыбы льда, работая скарпелем и резцом… И это действительно была всего лишь ожившая глыба льда!

— Я пришел, чтобы отблагодарить тебя. — На этот раз священник заговорил собственным голосом. — Ты ведь этого хотела, не так ли? — И он, жестикулируя, изобразил наготу и одним особым жестом, столь непристойным для давшего в свое время обет целомудрия католического священника, показал некую определенную часть тела, спросив еще раз: — Ты ведь этого хотела?

— Отблагодарить меня? — переспросила я, поспешно пятясь к очагу, подальше от этого холодного соблазна. — Отблагодарить меня этой… этой роскошью?

— Да, отблагодарить, — странно, но казалось, он говорил искренне, — за то, что ты сделала, за то, что еще сделаешь в будущем, за твое искусство — искусство ведьмы…

— Но ты… ты не он! А это … — Я в свою очередь изобразила жестами представшее передо мной великолепное тело. — Это не Ромео!