Чтение онлайн

– Тебе не понять. Ты думаешь не головой, а кое-чем другим.
– Казалось его глубоко оскорбило то, как Каллоуэй интерпретировал его восхищение Дианой ла Дюваль.

– Ладно, пусть по-вашему. Так или иначе, у нас нет Виолы.

– Вот почему я отменяю премьеру, - сказал Хаммерсмит, растягивая слова, чтобы продлить удовольствие от них.

Это должно было случиться. Без Дианы Дюваль не могло быть никакой "Двенадцатой ночи". И такой исход, возможно, был наилучшим.

Раздался стук в дверь.

– Кого там черти принесли?
– устало проговорил Хаммерсмит.
– Войдите.

Это был Литчфилд, Каллоуэй почти обрадовался, увидев его странное лицо с пугающими шрамами. Правда, он хотел бы задать ему несколько вопросов о его разговоре с Дианой, закончившемся ее нынешним состоянием, но в присутствии Хаммерсмита нужно было остерегаться голословных обвинений. Кроме того, если бы Литчфилд пытался причинить какой-нибудь вред Диане, то разве появился бы здесь так скоро и с такой улыбающейся физиономией?

– Кто вы?
– спросил Хаммерсмит.

– Ричард Уалден Литчфилд.

– Я вас не знаю.

– Старый приверженец Элизиума, если позволите.

– Ох, Господи.

– Он стал моим основным делом...

– Что вам нужно?
– прервал Хаммерсмит, раздраженный его неторопливой манерой говорить.

– Я слышал, что постановке грозит опасность, - невозмутимо ответил Литчфилд.

– Не грозит, - потеребив нижнюю губу, сказал Хаммерсмит.
– Не грозит, потому что никакой постановки не будет. Она отменена.

– Вот как?

Литчфилд перевел взгляд на Каллоуэя.

– Это решение принято с вашего согласия?
– спросил он.

– Его согласия здесь не нужно. Я обладаю исключительным правом отменять постановки, если такая необходимость продиктована обстоятельствами. Это записано в его контракте. Театр закрыт с сегодняшнего вечера и больше никогда не откроется.

– Театр не будет закрыт.

– Что?

Хаммерсмит встал из-за стола, и Каллоуэй понял, что еще не видел его во весь рост. Он был очень маленьким, почти лилипутом.

– Мы будем играть "Двенадцатую ночь", как объявлено в афишах, промурлыкал Литчфилд.
– Моя жена милостиво согласилась исполнять роль Виолы вместо миссис Дюваль.

Хаммерсмит захохотал хриплым смехом мясника. Однако в следующее мгновение он осекся, потому что в кабинете появился запах лаванды, и перед тремя мужчинами предстала Констанция Литчфилд, облаченная в роскошный черный наряд. Мех и шелка ее вечернего туалета торжественно переливались на свету. Она выглядела такой же прекрасной, как и в день своей смерти, даже у Хаммерсмита захватило дух, когда он взглянул на нее.

– Наша новая Виола, - объявил Литчфилд.

Прошло две или три минуты, прежде чем Хаммерсмиту удалось совладать с собой.

– Эта женщина не может вступить в труппу за полдня до премьеры.

– А почему бы и нет?
– произнес Каллоуэй, не сводивший глаз с женщины. Литчфилд оказался счастливчиком: Констанция была головокружительно красива. Внезапно он стал бояться, что она повернется и уйдет.

Затем она заговорила. Это были строки из первой сцены четвертого акта:

Коль счастье наше так обречено

Зависеть от одежд, принадлежащих

Не мне, то не обнимешь ты меня,

Покуда место, время и фортуна

Не отдадут мне права быть Виолой.

Голос был легким и музыкальным; казалось, он звучал во всем ее теле, наполняя каждое слово жаром глубокой страсти.

И лицо. С какой тонкой и экономной выразительностью ее подвижные, удивительно живые черты передавали внутренний смысл поэтических строк!

Она была очаровательна. Ее чары не могли не околдовать их.

– Превосходно, - сказал Хаммерсмит.
– Но в нашем деле существуют определенные правила и порядки. Она включена в состав исполнителей?

– Нет, - ответил Литчфилд.

– Вот видите, ваша просьба невыполнима. Профсоюзы строго следят за подобными вещами. С нас сдерут шкуру.

– Вам-то что, Хаммерсмит?
– сказал Каллоуэй.
– Какое вам дело? После того, как снесут Элизиум, вашей ноги уже не будет ни в одном театре.

– Моя жена видела репетиции и изучила все особенности этой постановки. Лучшей Виолы вам не найти.

– Она была бы восхитительна, - все еще не сводя глаз с Констанции, подхватил Каллоуэй.

– Каллоуэй, вы рискуете испортить отношения с профсоюзами, - проворчал Хаммерсмит.

– Это не ваши трудности.

– Вы правы, мне нет никакого дела до того, что будет с театром. Но если о замене кто-нибудь пронюхает, премьера не состоится.

– Хаммерсмит! Дайте ей шанс. Дайте шанс всем нам. Если премьера не состоится, то я уже никогда не буду нуждаться в профсоюзах.

Хаммерсмит вновь опустился на стул.

– К вам никто не придет, вы это понимаете? Диана Дюваль была кинозвездой, ради нее зрители сидели бы и слушали всю вашу чепуху. Но никому неизвестная актриса?.. Это будут ваши похороны. Готовьте их сами, если так хотите. Я умываю руки. И запомните, Каллоуэй, вы один будете во всем виноваты. Надеюсь, с вас живьем сдерут кожу.

– Благодарю вас, - сказал Литчфилд.
– Очень мило с вашей стороны.

Хаммерсмит начал разбирать на столе бумаги, стеснявшие бутылку и стакан. Аудиенция была окончена, его больше не интересовали эти легкомысленные бабочки и их мелкие проблемы.

– Убирайтесь, - процедил он.
– Убирайтесь прочь.

– У меня есть две или три просьбы, - сказал Литчфилд, когда они вышли из офиса.
– Они касаются условий, при которых моя жена согласна выступать.

– Условий чего?

– Обстановки, удобной для Констанции. Я бы хотел, чтобы лампы над сценой горели вполнакала. Она просто не привыкла играть при таком ярком свете.

– Очень хорошо.

– И еще я бы попросил вас восстановить огни рампы.

– Рампы?

– Я понимаю, это немного старомодно, но с ними она чувствует себя уверенней.

– Такое освещение будет ослеплять актеров, - сказал Каллоуэй.
– Они не будут видеть зрительного зала.

– Тем не менее... я вынужден настаивать.