Чтение онлайн

— А не спеши поперёк батьки в пекло. Паспорт тебе мой без надобности, мне он нужнее. Тут вопрос во времени пересечения границы…. Да ладно, не напрягайся! Придёт время — всё сам и узнаешь…. О, вот и наши бойцы!

Вчетвером они прошли к автобусному вокзалу, находящемуся здесь же, на площади — и Алекс, достав бумажник, обратился к Лёхе:

— Короче, погужуйся в Перемышле и окрестностях дня четыре; там в Пшеворске и Ярославе, я слышал, есть замки — посети. Купи путеводители, рекламные буклеты, побольше всякой хрени. По легенде ты — студент из мажоров, путешествуешь в своё удовольствие, шаришься по замкам и крепостям южной Польши и Украины. В Медыке, ежели поляки станут пытать, почему здесь границу пересекаешь, а не в Бресте — скажешь, что едешь посмотреть на замки в Баре, Галиче, Золочеве, Скалате — запиши на всякий случай. Да, сюда же можешь до кучи и Хотин с Каменец-Подольским назвать, хуже не будет. В дьюти-фри купи три бутылки дорогого коньяка — "хеннеси" или "курвуазье"; "мартель" не покупай, сейчас у мажоров эта марка не в почёте. Три! К провозу разрешена одна, две ты, поломавшись, как целка — отдашь хохлам, они тебя за это будут в жопу целовать, и пропустят на ридну неньку Украину без напрягов. Вроде всё?

Лёха молча кивнул, и, достав пошарпанный блокнотик, старательно записал названия указанных населенных пунктов

Алекс протянул ему паспорт и кипу банкнот.

— Здесь тысяча злотых и пятьсот бакинских. Доберешься до Хохляндии — брякни мне на домашний, у меня дома всегда кто-нибудь есть. Сообщишь о прибытии. Если не брякнешь — будем знать, что тебя приняли…. Потерпишь?

Лёха улыбнулся.

— А если я скажу, что мне эти полтора месяца будет невмоготу посидеть — ты сам в Перемышль поедешь? Перетерплю, чего уж там…

— Ну, тогда всё. Твой автобус до Жешува через двадцать пять минут отправляется — мне в рецепции паненка доложила. Так что — счастливого пути! Ни пуха!

— К чёрту! — отрубил Лёха и, пожав руки оставшимся у гостиницы товарищам, не спеша, направился к автовокзалу.

Алекс обернулся к двоим оставшимся своим спутникам.

— Теперь — пункт номер два. Саня, ты сейчас у нас — прима-балерина Большого театра. Задача у тебя простая, как три копейки: заходим в бар, и, если видим бело-голубых — ты подходишь к стойке и заказываешь выпивку. Кладёшь лопатник на стойку. Запомни этот момент — от него всё зависит. Как только положил лопатник — типа, приготовился рассчитываться — ближайшему фанату "Леха" говоришь какую-нибудь гадость. Но говоришь так, чтобы слышал только он и его коллеги. Он тебе тут же рихтует физиономию, мы подписываемся, и устраиваем небольшую битву под Матеёвицами5. Полиция примчится сразу — постерунек вон, напротив. То есть убить или всерьез покалечить мы кого-то вряд ли успеем, да и нас вряд ли крепко помнут — ежели планида окажется к нам спиной.

Одиссей почесал затылок.

— Алекс, мы ж тут типа чужие…. Как бы проблем не навалилось.

Его собеседник покровительственно улыбнулся.

— Познаньцы здесь еще чужее. Ты учти, когда мы говорим о поляках — говорим вообще-то о трех или четырех разных народностях. Здесь, где мы сейчас стоим — была Российская Империя, её Привислянский край. Со здешними аборигенами мы общаемся свободно, и они наш типа польский отлично понимают. Познань была Германией, и тамошний польский язык мне лично почти непонятен, да и русский там понимают с трудом. Так что здешние и познанцы — две очень отличных друг от друга нации, с очень разной ментальностью и исторической судьбой. Может быть, поэтому и посейчас у местных с великопольскими очень и очень большая недружба. Вражды, конечно, открытой нет — всё ж формально они единая нация — но в нашем случае менты будут за нас стопудово: какие-то, блин, познаньские отморозки напали на коммерсантов из Беларуси! Мы, чтоб ты знал, в этой местности частенько лук и яблоки закупаем, так что, сам понимаешь, малую толику в бюджет этого Гарволина потихоньку вкладываем. Район этот сплошь крестьянский, доход здешние селяне имеют только с земли, местные власти в экспорте своей продукции заинтересованы кровно. Поэтому в благожелательности местных ментов к нам можешь не сомневаться. Так вот, с того момента, как нас примут и поволокут в мусарню — ты Алексей Татаринов, у которого злые познаньские фанаты стырили паспорт. Лопатник в свалке наверняка кто-нибудь приберет, а нет — мы сами его на пол типа случайно сбросим.

— И что, этого будет достаточно? — удивился Одиссей.

Алекс терпеливо разъяснил:

— Нет, этого будет мало. Но с бумагой из здешней мусарни мы тут же отправимся в наше консульство в Варшаве, где тебе, Алексею Татаринову — а мы со Славой на Библии поклянемся, что ты — это ты — так вот, там тебе выпишут разовый пропуск на проезд границы. Для консульских сидельцев это — обычное дело. Белорусов в Польше каждый год бывает по полтора миллиона, из них сто-сто пятьдесят раззяв и балбесов, которые теряют свой паспорт, всегда найдется. Так что это дело в консульстве поставлено на промышленную основу, и ксиву тебе выпишут за часа полтора — тем более, у них на руках будет бумага из гарволинской полиции, где подтверждается твоё имя и фамилия. Консульский сбор уплатим — и можем отправляться в любезное Отечество.

— А Лёха? — Одиссея в этом раскладе пока всё устраивало, но не получится ли так, что за его успешное возвращение на Родину кто-нибудь сурово поплатиться?

— А Лёха, как ты уже слышал, перейдёт границу с Украиной. Конечно, могут и его по компьютеру пробить, но для этого он должен вызвать подозрение у погранцов поляцких; а он всё сделает так, чтобы подозрений не вызвать. На крайняк — ежели его пробьют и с удивлением узнают, что границу оный гражданин уже пересёк — отсидит полтора месяца за нарушение правил пересечения рубежа, да поляки ему штамп запретительный на год впендюрят. Криминала ж нет никакого!

— Тогда пошли? Где нам удобнее это сделать? — Одиссей вопросительно глянул на Алекса.

Тот вздохнул, перекрестился и, оглядевшись, решительно кивнул на ближайшее заведение:

— Туда!

В гомонящем и галдящем баре обстановка была, как в любом подобном заведении в любом уголке Земли — сигаретный дым, пиво, бубнящий в углу телевизор; Одиссей, увидев у стойки троицу парней явно фанатского вида, украшенных бело-голубыми шарфами — решительно направился в их сторону.

Как бы случайно толкнув самого рослого из фанатов "Леха" (и к тому же не извинившись), Одиссей, как и велел ему Алекс, выложил на стойку бумажник и, обратившись к бармену, произнес на польско-белорусской трасянке:

— Прошам тшы куфли пива и тшы фрытки з паприкою.

Бармен молча кивнул и, отойдя к крану, принялся наливать пиво. Одиссей, обернувшись к недружелюбно глядящему на него познаньцу — произнёс вполголоса, так, чтобы не слышал бармен:

— Цо, курва, глёндашь? Ходжь до дупы, пся крев6!

Познанец в первую секунду остолбенел от такой наглости — его глаза едва не вылезли из орбит — но, надо отдать ему должное, оторопь продолжалась у него крайне недолго. Тут же, не прибегая к ответным оскорблениям, познанец развернулся и с размаху врезал Одиссею кулаком в левую скулу.

Ого! В глазах заплясали огоньки, потолок пошатнулся — но, устояв, Одиссей, не очень надеясь на своё боксёрское мастерство (вернее, зная, что его нет), ринулся в ближний бой, и, успев правой рукой крепко сжать шею познаньца до того, как тот повторил удар — левой дважды изо всей силы зарядил ему под дых. Внутри атакованного познаньца что-то явственно хрустнуло, и только что яростно сопротивлявшееся тело как-то враз обмякло; но, как через секунду понял Одиссей, это было только началом…

Товарищи оскорблённого познаньского фаната слышали, что Одиссей сказал их земляку и единомышленнику, и, увидев, что между их товарищем и пришлым русским завязалась потасовка — ждать не стали, мгновенно вступив в драку; получив чувствительный удар по почкам, Одиссей на мгновение ослабил хватку — и тут же мир обрушился на него всем своим многосоттысячным весом — третий фанат "Леха" засадил ему с размаху в челюсть; вспышка, мгновенная оглушающая тишина — и стремительно удаляющийся потолок, ножки стульев у стойки, удар головой о пол — и вдруг наступившая блаженная тьма…

Очнулся он уже в полицейском участке; о том, что это был именно участок — свидетельствовал сначала специфический запах, а затем, когда Одиссей открыл глаза — решетка, отделяющая место его "отдыха" от коридора, по которому время от времени шныряли люди в форме. Алекс со Славой, сидевшие на шконке напротив, увидев, что Одиссей подаёт признаки жизни — обрадовались, как дети.

— О, живой! А ты говорил — в больницу! — Слава подошёл к Одиссею и, сочувственно покачав головой, добавил: — Ты б нам сказал, что навыков в рукопашке у тебя негусто, мы б чё другое придумали…. О как тебя разделали! — Чуть покровительственным тоном добавил он (хотя здоровенный, быстро наливающийся сине-зеленой темнотой, бланш под левым глазом Славы вовсе не говорил уж о каком-то его совсем немыслимом мастерстве в рукопашном бою).

Одиссей попытался встать; голова бешено закружилась, но он, отстранив пытающегося ему помочь Алекса — всё же сел на шконку. Ого! Однако…. Во рту — мерзкая каша из сгустков крови и осколков зубов, левая скула пылает, как будто на неё компресс из уксусной эссенции наложили, почки болят так, как будто в них — камни величиной в кулак. Повесились, однако…

Одиссей, не имея возможности говорить — рукой указал Славе на стоящую в углу урну, и, когда тот поднёс её поближе — старательно, в три приёма, повыплёвывал изо рта чёрные сгустки крови и костяное крошево, стараясь уберечь язык от торчащих во рту обломков бывших зубов. Алекс подал ему здоровую железную кружку с тепловатой и отдающей каким-то лекарством водой — и Одиссей прополоскал рот, выплёвывая розовую пенящуюся воду в ту же урну.