Чтение онлайн

Левченко кивнул.

— Как и про внутренние.

— Стало быть, понимаешь, что только наличие общего врага заставит ту же Европу всерьез воспринимать штатовские фантики. Понятно, что и других рычагов влияния у них пока изрядно — тот же золотой запас Федеративной республики хранится за океаном — но всё же без внешнего врага в стане наших геополитических противников очень даже может начаться разброд и шатание. Каковые — чем чёрт не шутит? — вполне могут перерасти в серьезные изменения глобальных денежных потоков, в смену резервных валют. Сам знаешь, что это будет значить для Штатов…

Подполковник покачал головой.

— И не для них одних…

— Так точно. Мы им малину чуток подпортим — хотя они об этом пока не знают — но, чует моё сердце, вариант с разоблачением поставок ядерного оружия Россией Ирану — далеко не последний козырный туз в их колоде. Не те это ребята, чтобы работать без страховки…. Ежели мы им масть перебьём — а мы её перебьём, в этом я не сомневаюсь — то у них наготове наверняка есть ещё один вариант назначения глобального врага всего цивилизованного мира. И после того, как мы кукловода здешнего образцово-показательно казним — они трижды подумают, прежде чем опять нас под монастырь попытаться подвести. И, скорее всего, поищут врагов попроще. Хотел бы я, кстати, знать, кого они на эту должность назначат…

Тут Левченко спросил осторожно:

— А объект…. Ну, который мы сегодня ночью изымем…. Куда его? К нам, в Подольск?

Генерал по-мальчишески широко улыбнулся.

— Да, было бы не плохо, иметь собственный незарегистрированный ядерный боеприпас! — Затем, посерьезнев, продолжил: — Нет, мы его сдадим честь по чести на тот арсенал — под Саратовом — где он по документам и находится. А ту станцию обеззараживания воды, какая все эти годы фугас изображала — себе заберём. Это и будет наш приз в этой операции. Потому как ведь должны же мы что-то за наши деньги, на поиск этого фугаса потраченные, получить? Будем воду обеззараживать — только я не совсем понимаю, где и как… — После этих слов Калюжный опять весело улыбнулся.

— Максим Владимирович, вы давеча обещали рассказать, как это наш боеприпас оказался в руках у тех, что играют за чёрных?

Генерал удивлённо глянул на своего заместителя:

— Я? Обещал? Что-то не припомню…. Хотя ладно, расскажу.

Калюжный устроился в своём кресле поудобнее, докурил — и, чуть улыбнувшись, начал:

— Начало этой истории лежит во временах сугубо легендарных, о которых даже я, реликт холодной войны, уже начинаю подзабывать. Удумали наши верховоды в одна тысяча девятьсот семьдесят седьмом году заложить в недалёком расстоянии от гэдээровско-фээргэшной границы ядерные фугасы малой мощности. Килотонн по десять. Чтобы, значит, ежели удумает супостат повторить двадцать второе июня сорок первого года — то чтоб над его танковыми колоннами, лишь они пересекут рубеж обороны социалистического лагеря, немедля раскрылись бы зонтики зловещего вида. Задумано — сделано; в те времена, если ты помнишь, решение Политбюро было сродни воле Господа Бога — или, может быть, даже ещё и поглавней. Раз кремлевские старцы решили такую штуку врагу подложить — соответствующие НИИ тотчас эти фугасы разработали, и через два года двадцать один боеприпас мощностью по двадцать килотонн каждый был военному руководству страны явлен. Хорошо. В оперативных районах развёртывания наших войск в Восточной Германии, куда местным немцам вход был ограничен, были вырыты специальные десятиметровые колодцы, в фундамент которых были заложены обычные бомбы, на них установлены означенные фугасы, и в конце семьдесят девятого года поставлены были все эти ядерные ужасы на боевое дежурство.

А в восемьдесят пятом, как ты знаешь, произошли в нашей стране роковые события. Мы вдруг стали дико стыдиться своего прошлого, с чего-то решили быть демократами и общечеловеками — и для начала решили нашу непобедимую и легендарную вывести из Германии в пожарном порядке. Как войска выводились — не мне тебе рассказывать. За тогдашние дела народу бы стоило расстрелять — тыщ десять, никак не меньше. Но это так, между прочим. Слухай дальше.

Как-то, уже после всего этого бардака, судьба свела меня с генералом Зуйко, какой в начале девяностых, будучи полковником, командовал особым отделом инженерных войск Западной группы войск. И рассказал он мне тогда — а дело было в сауне, выпивали мы, помнится, закусывали, вели неспешные беседы — так вот, рассказал он мне тогда, под армянский коньячок, замечательную историю.

В числе прочего ядерного оружия — какого, сам понимаешь, в арсеналах Западной группы было немало — надо было эвакуировать и вышеозначенные фугасы. Инженерные войска их чин чинарём сняли, упаковали, и на железнодорожную станцию Фюрстенвальде доставили — с неё тогда шла эвакуация. А поляки, что б ты знал, поставили на той стороне Одера дозиметры стационарные — и следили, суки, чтобы в эшелонах не было превышения радиоактивного фона. За экологию свою якобы боролись — хотя ежу понятно, что американский заказ выполняли. Посему все ядерные боеприпасы упаковывались в специальные свинцовые коконы, чтобы, значит, не светиться перед бывшими братьями по оружию, в одночасье вдруг ставшими врагами.

Вот, а перед упаковкой обязанностью Зуйко было каждую такую хреновину обследовать на предмет её радиоактивности, и в паспорт фактическое гамма-излучение занести — чтобы, значит, знать, какую толщину стенок кокона предохранительного делать. Ну, и в числе прочих, предстояло ему проверить двадцать один фугас, о которых ранее шла речь. Проверяет он, стало быть, эти ящики — сам понимаешь, сторожко, ему ж ещё хотелось пожить нормальной жизнью, жена, опять же — и вдруг видит он чудо Господне. Двадцать фугасов, как им и положено, излучают что-то там — раза в три выше обычного фона — а один какую-то мелочь даёт на экране дозиметра! Не то девять, не то десять микрорентген в час, то бишь — естественный фон. Изумился этому факту Зуйко, но виду не подал. Или подумал, что тут не без вмешательства горних сил, или решил, что тут какие-то игры высшего командования — но отправил он всю эту партию единым махом, заверив своей подписью, что все фугасы в наличии и все, как один, дружно излучают — для чего их надо покрыть соответствующим свинцовым панцирем. Фугасы уехали, а Зуйко наш тотчас же к одному из старших офицеров штаба инженерных войск, какой их на станцию Фюрстенвальде отправлял, и подкатился. Дескать, дорогой товарищ полковник, объясни ты мне, Христа ради, один немыслимый физический феномен — двадцать ящиков с фугасами фонят, как сволочи, а один — как невеста на выданье, весь невинный и в белом. Причём, заметь, он сделать уже ничего не мог, а интересовался так, для общего развития.

А полковник этот инженерный пошёл в глухой отказ. Ничего, дескать, не знаю, ни о чём не ведаю, да и вообще — а не пошли бы вы, товарищ чекистская морда, отсюдова вон. Короче, не узнал ничего Зуйко, но в памяти у него это отложилось очень хорошо.

Вот, рассказал он мне эту историю — так, в порядке дружеского общения — и я о ней на пять лет забыл. А вспомнил аккурат неделю назад, когда Одиссей с украинско-польской границы прислал нам не совсем внятную депешу, про какие-то диковинные дела с радиоактивным арахисом. Сел я, крепко подумал, чаю черней чёрного выпил стаканов десять — и начала у меня одна интереснейшая схема вырисовываться. Но схема схемой — а всё равно нескольких звеньев не хватало. И тут вспомнил я рассказ Зуйко, и велел ребятам подполковника Загороднего найти одного отставника, какого он упоминал — ежели, конечно, тот был ещё по эту сторону. Нашли. Жив. Во славном городе во Владимире обретается. И, как ты помнишь, навострил я давеча туда лыжи.

Сначала разговор у нас с полковником Антоновичем не заладился. Не хочет, ты понимаешь, идти навстречу, хоть ты кол ему на голове теши. Не знаю, говорит, о чём вы тут мне гутарите, да и вся недолга. В общем, не получается разговора.

Тогда решил я тогда к нему с другого бока подкатиться. И честно, как на духу, весь расклад, какой к этому времени уже образовался — ему и выложил. Дескать, ни в чём вас, товарищ полковник, обвинять не хочу, но помочь вы Отечеству в данный момент обязаны; ибо, хочь и в отставке, а присяга — она завсегда присягой остаётся. И обязаны вы думки мои относительно некоего груза либо подтвердить, либо опровергнуть — потому как слишком сурьезные дела могут в ближайшее время произойти, тут уж об соре из избы и речи быть не может.

Рассказал он мне всё. Про своего офицера непутёвого, какой сначала халатность допустил, а потом к прямой измене скатился. Про другого своего офицера, который решил быстренько конвертировать имущество бывшей Родины в свой собственный рай на земле. Много чего интересного я в тот вечер услышал…

В общем, подтвердились мои предположения, что тот груз, что в позапрошлую пятницу пересёк польско-украинскую границу, и который стоил нашему товарищу Александру Дроботею жизни — на девяносто девять процентов был тот самый двадцать первый фугас, в девяносто втором году врагом предательски похищенный. Посему, дорогой мой товарищ Дмитрий Евгеньевич…

Тут в дверь кабинета генерала Калюжного постучали. Прерванный на середине фразы, генерал недовольно бросил:

— Входите, кого там ещё чёрт принёс!

Дверь открылась, и в кабинет скорым шагом вошёл подполковник Загородний.

— Товарищ генерал, только что звонил майор Ведрич.

— Ну? Не тяни кота за хвост!

— Первое. Бортовая "газель" с искомыми номерами только что была зафиксирована на въезде в Гороховец со стороны деревни Куприяново. На расстоянии в семь-восемь метров от её борта обнаружено было серьезное превышение радиоактивного фона — порядка тридцати микрорентген в час. Капитан Сердюк ведёт сейчас её по городку, машина направляется на северо-западную окраину, к мосту через реку Клязьма. Капитан Сердюк и его напарник уверены, что транспорт следует на стоянку, находящуюся на противоположном берегу реки — там у них нечто вроде промышленной зоны, уж какая она у них там есть: склады, производственные помещения.