Чтение онлайн

Несомненно, именно Генрих VIII более всего способствовал утверждению скверной репутации своей колоритной страны. Как известно, из-за невозможности развестись по собственной воле и некоторых других причин он превратил Англию в религиозно эксцентрическое королевство, где суверен одновременно является папой. Роспуск орденов и закрытие восьмисот монастырей с конфискацией всего имущества, последовавшие за этим решением, были делом неплохим, однако печальным следствием стало уничтожение богатых библиотек: считается, что тогда погибло около трехсот тысяч книг. Разумеется, самые прославленные рукописи нашли дорогу в королевское собрание, и некоторые эксперты-посредники также смогли удовлетворить свои интересы, но все прочее пошло на практические нужды — зажигать лампы, вытирать обувь и очищать ночные горшки. Когда антиквар Джон Лиланд произвел чистку в пользу короля и «сохранил многих хороших авторов», остальное досталось наемникам, которые старались как можно быстрее избавиться от книг и отдавали их за любую цену: известно, что один торговец сумел приобрести две прекрасно подобранные библиотеки за 40 шиллингов и, не сделав даже попытки их перепродать, счел более выгодным сделать запас «waste paper», иными словами, подтирки всякого сорта. И, как он говорил, конца этим книгам не было.

Эдуард VI показал себя достойным наследником своего прославленного отца, приказав в 1550 г. королевским сбирам уничтожать рукописи с цветными вставками «old learning» («старого учения»). Очевидно, о степени зловредности старой культуры судили по количеству миниатюр и окрашенных буквиц. Иными словами, истреблению подлежали почти все книги богатых библиотек — например, Вестминстерской, которую следовало очистить от суеверий, легенд и всяких там требников, как гласит распоряжение, написанное королевской рукой. Другая рука добавила в постскриптуме, что нужно «срывать с переплетов все золотые застежки и передавать их сэру Энтони Очеру», который, видимо, был назначен исполнителем указа. По этому поводу один из хронистов презрительно замечает: «Нажива тогда удовольствовалась легчайшей вуалью, и придворные самым приметным образом обнаружили свою суть». Из Оксфордской библиотеки книги вывозили телегами без разбора и с таким рвением, что исчезли даже трактаты по математике, хотя они явно не были созданы в монастырях; столь же бесцеремонно обошлись и с собранием, подаренным университету Хемфри герцогом Глостерским и братом короля Генриха V, которое в свое время считалось лучшим в стране (в зависимости от авторов — от 281 до 600 книг, но самых роскошных). Даже полки были проданы, поскольку на них больше нечего было ставить, как утверждали одни, а по словам других, чтобы стереть даже память о книгах, противоречащих тому, что на изысканном английском называют «новым учением».

Мэтью Паркер, архиепископ Кентерберийский, Уильям Сесил, советник королевы Елизаветы, и другие известные эрудиты, подобные Коттону и Бодли, взяли на себя инициативу выкупить у торговцев избежавшие костра остатки этих собраний, и та малая часть (не больше двух книг из сотни), что им удалось найти, столетием позже составит знаменитые коллекции, ядро трех крупнейших современных библиотек: «Корпуса Кристи» в Кембридже, Бодлианской в Оксфорде и Британской.

Хотя систематическое и полное сжигание книг, принадлежащих одному человеку или общине, в Соединенном Королевстве случалось почаще, чем в Других местах, это не было ежедневной практикой. Зато сожжение книг с большой помпой рукой палача в определенные периоды является в Вестминстере рутинным делом и насчитывает сотни случаев. Причины бывают разные — политические, религиозные или нравственные. Обычно удовлетворяются символическим уничтожением одного экземпляра осужденного издания. Власти обрекают огню тексты всякого рода. Десятилетия спустя такое событие будет столь банальным, что Сэмюэл Пипс лишь мимоходом отмечает в своем дневнике: «Видел, как палач сжигает по указу Парламента два старых акта, один учреждающий республику, а второй не помню». В конечном счете подобная практика потихоньку прекращается в Лондоне в то самое время, когда парижане начинают с ней знакомиться: «Эмиль» Руссо и большая часть сочинений Вольтера станут наиболее знаменитыми ее жертвами.

С приходом новых времен произойдет свободное распространение новых идей — от самых уродливых гностических извращений до вполне умеренных заблуждений Реформации. Их совместное влияние на судьбу библиотек, пожалуй, превосходит жестокие меры инквизиции, действовавшей выборочно.

Богатейший человек мира, Козимо Медичи (1389–1464), вел поиск книг на манер античных императоров. Главный европейский банкир не удовлетворился приобретением таких превосходных собраний, как восемьсот изданий Никколо ди Никколи, которому заплатил дважды, поскольку покровительствовал этому знатоку, умершему в долгах. Он поручал своим агентам покупать книги во всех уголках христианского мира и даже — посредством переговоров с султаном Мехмедом II — на Востоке, а тем временем его библиотекарь Веспасиано да Вистиччи работал дома: однажды сорок пять копиистов за двадцать два месяца создали двести книг с роскошными переплетами и превосходной по исполнению каллиграфией. Джан Франческо Поджо Браччолини также внес свой вклад в «Марчиану» князя, названную так по своему местоположению в монастыре Святого Марка. Поджо является выдающейся фигурой эпохи Возрождения: прославленный каллиграф, которому мы обязаны «гуманистической» формой букв, поскольку он буквально «гуманизировал» иссохшую каролингскую скоропись; человек прогрессивных взглядов, который был также опасным соперником в поиске старинных манускриптов — он сумел переправить на родину значительное число текстов Цицерона, Лукреция, Лактанция и Квинтилиана, выуживая их в английских, французских, немецких и итальянских монастырях, где, по его утверждению, понятия не имели, какими сокровищами владеют. Часто он делал своим элегантным пером копии, которые читаются гораздо лучше, чем дряхлые оригиналы. Ему присуща была хищная алчность, сравнимая только с его же хитростью и апломбом: по случаю проводимых повсеместно соборов он появлялся в отдаленных монастырях в качестве посланца Его святейшества, осматривал библиотеки и выманивал у доброго отца аббата манускрипты сногсшибательной стоимости — например, трактат Витрувия «Об архитектуре» в десяти томах, который, возможно, уже ступил на тропу небытия в Санкт-Галлене. Поджо без стеснения говорил, что Германия — это «тюрьма, где римских классиков держат в плену тевтонские варвары», но демонстрировал поразительную небрежность по отношению к добытым рукописям. И он сам, и другие антиквары сходного пошиба, едва сделав копию, теряют столько же рукописей, сколько находят: так исчезли многие страницы Цицерона, Катулла, Плиния, Тацита и даже знаменитый «Пир Тримальхиона», обнаруженный Поджо в 1423 г. в Кёльне, чуть не пропал, когда его купил Никколо ди Никколи, посеявший затем единственную копию, — если бы она не всплыла в 1650 г. в далматинском Трау, мы имели бы весьма смутное представление о «Сатириконе».

Палимпсест стал в Средние века своего рода ужасным прокатным станом для классических текстов, которые, казалось, вышли из моды в те времена, когда пергамент стоил дорого: многие авторы «ухнули вниз» и, возможно, все еще прячутся под нудными рассуждениями какого-нибудь отца церкви, которые сегодня наводят полную скуку, но почитаются за свою несомненную древность. Прогресс обязывает: в XVI в., вследствие неизменного легкомыслия гуманистов, «множество прекрасных рукописей безвозвратно пропали в печатнях». Ремесло это было новым, и кому могло прийти в голову, что следует возвращать владельцу то, что мы именуем «копией»? Тема для исследования молодым выпускникам Национальной школы Хартий — проверить, у всех ли книг, изданных до 1501 г., сохранилась рукопись, с которой они были напечатаны.

Козимо Медичи был не только библиофилом или читателем: сознавая философские последствия крушения старого — и христианского — мира в Константинополе, он с помощью Марсилио Фичино воссоздал Академию Платона и ввел в университете Флоренции преподавание классического греческого языка, забытого на протяжении семи столетий. Флоренция тогда узнала или услышала много толков о «Bibliotheca privata Cosmi» («Частная библиотека Козимо»), находившейся во дворце, и о «Bibliotheca publica gentis Mediceae» («Публичная библиотека рода Медичи») — именно ее обычно называли «Марчиана» или «Публичная». Поджо завещал ей большую часть своих находок. Точно так же поступил Пико делла Мирандола с многими принадлежавшими ему книгами, но волею злосчастной судьбы они оказались в Венеции, где в XVII в. были уничтожены пожаром.

Внук Козимо Лоренцо Великолепный выказал себя достойным такого наследства: этот тонкий литератор и поэт (писавший на тосканском, а не на латинском, что было новшеством) продолжал пополнять собрания деда. Он мог бы увлечься грандиозной новинкой, которую впоследствии назовут инкунабулой, однако этого не произошло. «Те, кто обладает редкими и дорогими манускриптами прошлых веков с их изумительной каллиграфией, смотрят с презрением на их грубые и уродливые воспроизведения, полученные механическим путем»; никто, кроме владельцев, не посмеет оспорить утверждение, что Библия Гуттенберга — одна из самых посредственных книг. Впрочем, Флоренция обзавелась собственной печатней только в 1477 г., гораздо позже Майнца и даже Неаполя. Итак, Лоренцо каждый год расходует десятки тысяч дукатов на приобретение книг; он дважды посылает «знаменитого Жана Ласкариса на Восток с единственной целью — отыскать старинные рукописи. Из второго путешествия Ласкарис привез двести греческих текстов, и восемьдесят из них были доселе никому не известны». Перед кончиной Великолепный только и сказал своим друзьям Пико и Полициано: «Я бы хотел, чтобы смерть оставила мне больше времени и позволила пополнить ваши библиотеки». Говорящему это сорок три года. Он не знает, что впустил в город демона.

Лоренцо обессмертил платоновский кружок своего деда, куда входил и Пико делла Мирандола. Именно он подал злосчастную мысль назначить Савонаролу приором монастыря Святого Марка. Едва взойдя на кафедру, неуправляемый доминиканец принялся яростно обличать Церковь, падение нравов и изумленных Медичи, а также всю «банду римского Содома» и, в то время как Лоренцо был на смертном одре, стал для флорентийцев подлинным гуру благодаря одному французскому королю, который очутился здесь, преследуя собственные химеры (Карл VIII в 1494 г.). Последних Медичи изгнали и разграбили все их имущество, включая великолепные библиотеки. Опустошение дворцов в это время дело привычное — власти с этим мирятся, а порой, как в данном случае, сами к этому подстрекают. Заметим, что на двенадцатом и последнем Латеранском соборе было решено покончить с обычаем, позволяющим народу брать любую приглянувшуюся вещь в доме вновь избранного папы, который навсегда переселялся в Рим: пройдохи взяли за моду распространять ложные слухи об избрании, чтобы поживиться при грабеже.

Синьория не упустила свой шанс и наложила лапу на книги, которыми толпа пренебрегла по невежеству или за недостатком времени. Добычу свою она имела наглость продать за 3 тысячи дукатов самому монастырю Святого Марка, и тот залез в долги, ибо казна его состояла из 2 тысяч золотых на всё про всё.

Савонарола черпал из этих фондов и дарил прелатам, которые его поддерживали, роскошные издания Овидия, Тибулла, Катулла и Марциала, освобождая тем самым монастырь от «скверны заразных книг». Не он ли постоянно твердил в своих проповедях, что самого Платона следует отправить «в топку дьявола»? Вскоре, когда популярность его стала падать, он перешел от слов к делу. По его приказу была сформирована милиция из отпрысков магистратов, которым поручалось изымать сначала из отцовских, а затем и из всех других домов «постыдные вещи»: произведения искусства, украшения, благовония и зеркала, «бесчестные книги вроде «Моргайте» и прочих…». Он именовал Анафемой эту культурную революцию, приведшую к bruciamento delle vanita, сожжению суетного. Во время карнавала 1497 г. на площади Синьории соорудили «помост в форме пирамиды; у основания сложили маски, накладные бороды, костюмы шутов и другие дьявольские новшества; сверху навалили книги латинских и итальянских поэтов, «Морганте» Пульчи, сочинения Боккаччо, Петрарки и им подобных». Затем картины с видами прославленных флорентийских красот. Какой-то изумленный венецианский торговец предлагает за все это 20 тысяч экю. Вместо ответа с него быстро пишут портрет, который и бросают в общую кучу. «Полая внутренность пирамиды была заполнена горючими материалами; после мессы, причастия и шествия дети поджигают ее и приветствуют взметнувшееся ввысь пламя своими святыми радостными песнопениями, которым вторят трубы Синьории и колокола палаццо Веккьо». Через год все повторилось.

Но Савонарола так и не попал в рай. Он сам был отлучен от церкви, повешен и сожжен, его проповеди выброшены на свалку, и все это произошло под звуки тех же труб, под тот же колокольный звон, перед толпой тех же зевак 23 мая 1498 г.

Тридцать два ящика: эту небольшую часть библиотек Медичи, сохранившуюся в монастыре Святого Марка, в 1508 г. выкупил и перевез в более надежный Рим Джованни, сын Лоренцо, который пять лет спустя станет папой Львом X. Он назначил цену всего в 2652 дуката, и монастырь понес убытки (внимательный читатель сразу должен заметить, что семья в третий раз платит за книги Никколи, если те еще находились в собрании). Самый благодушный из всех пап признавался: «Коль скоро Господь даровал нам Святой престол, воспользуемся им на радость себе!» Он был также бесстыдным охотником за книгами — полагал, что все духовные лица обязаны добывать их для него, и рассылал своих агентов, порой самых настоящих жуликов, «от берегов океана до границ Азии». Именно благодаря ему Флоренция имеет сейчас пять первых книг Тита Ливия. Когда их выкрали из французского монастыря Корби, все пришли в страшное волнение ввиду значимости открытия: эти тексты считались окончательно утраченными. Добыча незаметно переходила из рук в руки, пока не добралась до папы, который заплатил собственнику неслыханную сумму в 500 дукатов. Затем, вместо того чтобы вернуть рукописи, он послал приору Корби заказанную им копию издания «в красивом переплете» вкупе с отпущением грехов и письмо с просьбой признать, что «это мелкое происшествие принесло тому больше выгоды, чем ущерба». Пока Его святейшество использовал все средства, доступные понтифику, с целью обогатить личную библиотеку, Ватиканская увеличилась всего лишь с 3650 до 4700 томов. Впрочем, следует отметить, что во время разграбления Рима в 1527 г. она «понесла чувствительный урон, и все усилия по ее пополнению частично пропали втуне». С именем этого папы-библиофила, однако, связана одна из самых враждебных чтению мер. 4 мая 1515 г. Латеранский собор постановил, что с целью искоренить «заблуждения слишком многочисленные в прошлом и еще более опасные в будущем» надлежит сжигать любое издание, способное поколебать веру. Столь туманная формулировка всех удовлетворила — ни один автор или название не были упомянуты. Зато в булле 1520 г. «Exurge, Domine» («Восстанови, Господи») это будет сделано, и в Индекс попадет Лютер. Венецианский Совет десяти откажется утвердить эту буллу и разрешит читать ее в церквах лишь после того, как за последним прихожанином закроют двери.

В 1523 г. папа Климент VII, который был племянником Лоренцо Великолепного, приказал вернуть коллекцию Медичи во Флоренцию и поручил Микеланджело построить для нее здание, но тот лишь сделал рисунок. «Лаурентина», открывшаяся для публики в 1571 г., содержала приобретения Козимо и его внука: невзирая на все перипетии, осталось 10 500 изданий, в том числе 700 предшествующих тысячному году, в частности один Вергилий IV или V в., старейшая копия Библии, оригинал «Пандектов» Юстиниана (533 г.), «Кодекс Амиатинус», самая древняя копия Вульгаты… И другие сходные названия, заставляющие грезить о неизвестных сокровищах, которые погибли в ноябре 1494 г.