Чтение онлайн

В Словении все библиотеки подвергаются чистке, а использование словенского языка приравнивается к акту саботажа. В Белграде Национальная библиотека снесена с лица земли, сотни тысяч печатных изданий и сербских рукописей обращены в пепел. Афины теряют большую часть книг университета, собрания трех американских колледжей пущены на отопление. Наименьший ущерб понесли Нидерланды: оккупанты ограничились отбором нежелательных книг, которые были заперты в «зале ядов» — невольная дань уважения Шатобриану.

Германизация, организованная столь очевидным образом, напоминает самый грубый вандализм, примером чему может служить имение-музей Ясная Поляна, где родился и жил Лев Толстой. Солдаты провели там полтора месяца и, похоже, занимались лишь тем, что уничтожали книги и рукописи: они осквернили даже останки автора «Анны Карениной», вытащив их из могилы. Такой же профанации подверглись дома Пушкина и Чехова, а также многих музыкантов. Когда один из служителей музея Толстого предложил принести дрова для печки, чтобы сберечь несколько книг, некий офицер по имени Шварц ответил ему: «Нам дерево для топки не нужно, мы сожжем все, что имеет отношение к вашему Толстому». Видимо, немцы слишком почитали русские книги, поэтому избавлялись от них сразу. Или посылали их начальству в случае очевидной коммерческой ценности, как свидетельствует оберштурмфюрер доктор Форстер: «В Царском Селе (во дворце) императора Александра… изъята библиотека, содержащая от 6 до 7 тысяч изданий на французском и более 5 тысяч русских книг и рукописей… Мы собрали богатую жатву в библиотеке Академии наук Украины, где находилось сокровище из редчайших манускриптов персидской, абиссинской и китайской литературы, летописи России и Украины, первые книги, выпущенные первым русским печатником Иваном Федоровым… В Харькове несколько тысяч ценных изданий в роскошных переплетах были конфискованы в библиотеке Короленко и отправлены в Берлин. Все прочее уничтожено». Солдатня устилает энциклопедиями в несколько слоев грязную главную улицу, чтобы могли проехать военные машины. Лубочная картинка, место которой между монголами в Багдаде в 1258-м и австрийскими телегами в 1785 г.

646 тысяч томов, сожженных в Смоленске и в других местах, кажутся мелочью в сравнении с четырьмя миллионами в Киеве. Перед угрозой немецкого наступления Сталин решил применить на Украине политику выжженной земли: все, что нельзя вывезти, должно быть уничтожено. Впрочем, быстрое продвижение войск вермахта помешало осуществить эту масштабную задачу. Через два года Гитлер издает точно такой же приказ: и вот вывозят, к примеру, автопортрет Рембрандта, но не 19 200 местных библиотек. На сей раз распоряжение исполняется с безупречной неукоснительностью. Все-таки 28 апреля 1995 г. Германия вернула около семисот ценных изданий. Вроде бы мало? Однако к концу сороковых годов, возможно, больше и не осталось: помимо дополнительного ущерба от союзнических бомб, следует учитывать уничтожение награбленных книг, которые были привезены в Берлин. В некотором смысле ничто не пропадает.

Нацистский план «Книга» представляет собой машину, от которой ничто не ускользнет. Крупные парижские библиотеки были обобраны в мгновение ока. В 1875 г. русские в Париже собрали значительную коллекцию: Тургенев оказал такую большую помощь, что после смерти писателя библиотека взяла его имя. Разбогатев до сотни тысяч томов, она в 1938-м добилась у города разрешения поместиться в частном особняке — в доме 11 на улице де ла Бюшри. Через два года оккупационная армия предлагает купить эти книги, но получает отказ. В отместку немцы забирают все. В конце войны в Польше обнаружится большая часть коллекции, на которую наложит лапу уже Красная армия. С другой стороны, богатая библиотека, основанная в Париже поляками в 1838 г., премило устроилась пятнадцать лет спустя на Орлеанской набережной. Едва появившись в Париже, этот дом захватило гестапо, и в июне 1940-го ящики с книгами, архивами и картами, собираемыми на протяжении многих лет, отправились в Познань. В пятидесятых годах удалось произвести частичную реституцию — примерно сорок пять тысяч. Одновременно некоторое количество книг, совершивших путешествие из Варшавы в Москву и обратно, с согласия библиотеки на Орлеанской набережной было оставлено в Польше, чтобы вновь заполнить опустошенные библиотеки этой страны.

Наконец, украинское собрание также стало объектом вожделения рейха: Гитлер уже успел составить свой русский план. Симон Петлюра, бывший председатель директории Украинской республики в изгнании, был убит в Париже в 1926 г. евреем-анархистом, вероятно, с целью отомстить за погибших во время погромов на Украине, быть может, также вследствие некой темной франко-советской махинации. Эмигранты основали тогда библиотеку, быстро составленную на основе примерно двадцати тысяч рукописей из архивов исчезнувшего государства. Гестапо явилось в этот мировой украинский центр за границей в декабре 1941 г. и взяло его unter deutschem Sch"utz., под немецкую защиту, а в следующем месяце отправило все фонды за Рейн. Однако люди из ERR сочли их лишенными практического интереса, и они, судя по всему, были предоставлены своей судьбе, разрознены, частично складированы в Ратиборе, забыты. Но время от времени кто-нибудь из исследователей находит одно из этих изданий в больших хранилищах Киева, Минска или Москвы. Украинская библиотека Симона Петлюры функционирует по-прежнему на улице Палестин и может показать пятьдесят семь сохранившихся книг. Помимо трех этих крупных собраний парижские русские (Суварин, Буканов, Осоргин и т. д.) потеряли сотни библиотек, чья судьба остается неизвестной, равно как судьба семидесяти одного ящика с книгами из Чешской библиотеки и ста сорока четырех ящиков из International Institute of Social History (Международный институт социальной истории) на улице Мишле.

Поскольку Национальная библиотека Франции отправила большую часть ценнейших своих коллекций в бордоские замки, Париж мог спать спокойно. Немецкое управление по защите библиотек, Bibliotheksschutz, на самый буржуазный манер устроилось в особняке Лувуа, напротив Национальной библиотеки, чтобы наилучшим образом осуществлять возложенную на него задачу цензуры и грабежа, не только на улице Ришелье, но во всех частных и общественных собраниях. Были изданы и навязаны даже букинистам на набережных списки запретных изданий (список Бернхарда, 143 названия и 700 тысяч конфискованных экземпляров, затем 1-й, 2-й и 3-й списки Отто, составленные с помощью — несомненно, вынужденной — издательских домов Ашетт и Филипаччи, около 3 тысяч названий). Попутно выясняется, что среди запрещенных книг фигурируют все переводы «Майн кампф», конечно, с целью побудить читателей к изучению немецкого языка. За исключением некоторых знаменитых писателей, погубивших свою репутацию, книжная Франция вышла из периода оккупации относительно невредимой. Для сравнения можно рассмотреть гораздо более бурную историю еврейских библиотек.

Если бы Генрих Гейне родился столетием позже, возможно, он переиначил бы свою знаменитую фразу: «Там, где сжигают людей, в конечном счете сжигают и книги». Тогда бы он избежал превращения своей формулы в общее место. Еврей, распутник, приятель молодого Маркса — у него быстро отняли бы свободу самовыражения. Антологии нацистской эпохи, вынужденные публиковать его сверхпопулярные lieder (песни), сопровождали их пометой «сочинение неизвестного автора».

Между тем бросающаяся в глаза параллель между Холокостом и аутодафе в конечном счете будет разомкнута самым любопытным образом.

В первое время, начиная с 1932 г., под зловещим импульсом ползучего расизма люди, ощущая нависшую над ними угрозу, сжигают свои библиотеки до появления соответствующих распоряжений. Впрочем, они почти сразу обнаруживают, какое это тяжелое и медленное занятие — даже при помощи калорифера; некоторые из таких любителей бросают книги с мостов в реку, забывают их в лесу или же отправляют посылки по вымышленному адресу. Еще до начала погромов евреи лучше, чем коммунисты, космополиты и вольнодумцы, сознают, что чтение предает их. Действительно, книгу на иврите относительно легко опознают даже полицейские (хотя в сомнительных случаях они порой прихватывают и Гомера). Библиофильский зуд рейха не замедлит породить саркастические замечания эрудитов: «Наци украли у нас не только материальные ценности, но также нашу репутацию Народа Книги!» — пишет в 1939 г. в своем дневнике некий Хаим Арон Каплан.

До 1939 г. Польша насчитывала 251 еврейскую библиотеку, в которых имелось 1650 тысяч томов, иными словами, больше половины всей европейской иудаики и гебраики.

Наряду с крупными специальными учреждениями, как Большая синагога в Варшаве или два архива в Вильнюсе — Штрашун (по имени основателя) и Идишер, — значительное количество рукописей и печатных изданий на древнееврейском было собрано в Публичной и Национальной библиотеках, в частности в собрании Раппервил. Как мы уже знаем, их сожгли, и пламя уничтожило, разумеется, все книги без разбора. Зато Brandkommandos (пожарные отряды) прекрасно знали, что делают, когда поджигали синагоги в Бедзине и Познани, вместе с их книгами, как в Люблине: «Для нас было особой честью уничтожить талмудическую академию… мы выкинули гигантскую библиотеку на улицу и перевезли на рыночную площадь, чтобы развести там костер, который горел двадцать часов. Евреи Люблина окружили его со всех сторон и горько плакали, почти оглушив нас своими воплями. Мы пригласили военный оркестр, и музыка вкупе с радостным гомоном солдат подавила рыдания евреев». В другом месте солдаты с надеждой ждут, когда какой-нибудь раввин попытается спасти свою бессмертную Тору, чтобы застрелить его и бросить их вместе в костер. В вильнюсском Штрашуне хранитель, внук основателя, предпочитает покончить с собой, но не принимать участия в инвентаризации перед вывозом, и приходится извлечь из тюрьмы двух ученых, чтобы заменить его. Критерий отбора очень прост, однако требует подобия экспертизы: все книги на древнееврейском, напечатанные после 1800 г., подлежат переработке — кроме тех, что посвящены истории и сущности иудаизма.

Однако излишняя эффективность ведет к пресыщению. Свитков Торы во Франкфурте слишком много, они достигают высоты трех метров в подвале института; предполагается пустить пергамент на переплеты. Эти инструкции, в свою очередь, не ведут к библиофильству: однажды пять ящиков с редкими книгами были уничтожены, чтобы освободить место в вагоне для свиней, закупленных на черном рынке.

Хотя итальянские фашисты устроили замечательное аутодафе еврейских книг в 1938 г. в Турине, на пьяцца Карлина, антисемитизм не был их сильной стороной. И только после их падения, 16 октября 1943 г., из римского гетто забирают 1041 человека с целью — это распоряжение в первый и последний раз появляется в письменном виде — ликвидировать в Освенциме. Папа тем временем закрывает глаза, вероятно, для молитвы.

За два дня до этого ERR завершила работу в синагоге: в библиотеках школы раввинов и, главное, общины, чья репутация порождает самые фантастические ожидания тем сильнее, что сокровища ее не каталогизированы; последовательно сменявшие друг друга хранители едва успевали записывать приобретения. Однако благодаря исследованию, проведенному в 1934 г. Исаией Зонном, все уверены, что этот фонд восходит к первой поре христианства и эпохе цезарей, что он значительно пополнился в Средние века и после изгнания евреев из Испании и Сицилии, что в нем широко представлен золотой век римских и венецианских издателей XVI в., среди прочего — Талмуд в восемнадцати томах Даниеля Бомберга. Мечта любой библиотеки. Впрочем, люди из ERR находятся здесь уже месяц и, судя по всему, пребывают в возбужденном состоянии; есть один лейтенант, который «с осторожностью и тщанием кружевницы осматривает, трогает, ласкает папирус и инкунабулы, перелистывает рукописи и редкие книги, проглядывает пергаментные свитки и палимпсесты. Дозированная легкость прикосновения, выверенная осмотрительность жестов непосредственно связаны с ценностью издания. Большинство этих сочинений созданы на основе алфавитов, рожденных в незапамятные времена. Но едва открывается какая-нибудь страница, взор офицера становится пристальным и воспламеняется, как это случается с особо тренированными читателями, которые умеют сразу найти нужное им место, содержащий некое откровение пассаж. В этих аристократических руках книги заговорили, словно их подвергли жестокой и утонченной, изысканно садистской пытке. Позднее стало известно, что этот офицер СС — выдающийся специалист в сфере семитской палеографии и филологии». 11 октября он открыто звонит во фрахтовую компанию Отто и Розони, затем, повесив трубку, говорит секретарше хранилища, что архив конфискован: если хоть одной книги недосчитаются, она заплатит за это жизнью. Председатель общины Уго Фоа тут же ринулся в министерства, чтобы предотвратить катастрофу. Тщетно. 14 октября два вагона немецких железных дорог подходят по трамвайным путям и увозят все, что можно туда погрузить, а именно: более десяти тысяч изданий, тщательно обернутых и переложенных крафт-бумагой. Пока немцы с бесконечными предосторожностями укладывают книги в вагоны, facchini (грузчики) итальянского предприятия, которым поручено сносить их со второго этажа, выбрасывают некоторое количество в окно заднего фасада людям, собравшимся внизу. «Мы вернемся, чтобы забрать все остальное», — предупреждают офицеры ERR, когда состав трогается. Но они не вернулись. Через двое суток произошла Judenrazzia (облава на евреев), словно бы специально скоординированная во времени, как отмечают историки.