Чтение онлайн

Предпочитая, как правило, иметь дело с оборотистыми купцами и вездесущими чиновниками почтового ведомства, Новиков при случае охотно доверял распространение своих изданий в провинции братьям по ордену и просто добрым знакомым. Многие десятки назидательных сочинений отобрал из «компанейских магазинов» для орловской и курской книжных лавок И. В. Лопухин. С немалой выгодой для Новикова выполняли обязанности его добровольных и бескорыстных комиссионеров бывший студент Московского университета, адъютант атамана Войска Донского Попов, директор Пермского приказа общественного призрения, местный меценат И. И. Панаев и его иркутский коллега, генерал-майор И. В. Ламб, вологодские и ярославские масоны. Характерно, что центрами книжной торговли в провинции стали города (Ярославль, Казань, Симбирск, Орел, Иркутск и др.), где существовали влиятельные масонские ложи.

Просветительные начинания Новикова встретили одобрение и поддержку у многих людей, далеких от масонства. Желание помочь Новикову, обещанные издателем 10 % прибыли, а, главное, надежда «при сем случае… пользоваться даровым питанием» всех книжных новинок и не иметь нужды «в покупании оных» побудили А. Т. Болотова стать его комиссионером в Богородицке и «приискать охотника для продажи книг» в соседней Туле. «По недостатку любопытных» торговля новиковскими изданиями оказалась не слишком прибыльным делом, однако Болотов нашел выход из положения, отправив их весной 1782 г. на знаменитую Лебедянскую ярмарку [162] .

В отличие от мелкопоместного Болотова, тамбовского губернатора Г. Р. Державину едва ли могли привлечь посулы и подарки московского «типографщика». И все-таки жизнь заставила поэта-вельможу обратиться за советом и помощью к Новикову, когда он задумал завести во вверенной его попечениям губернии одну из первых в России провинциальных типографий. Новиков оказался на редкость любезным и деятельным помощником, поэтому было бы просто невежливо не откликнуться на письмо членов Типографической компании, просивших Державина 11 декабря 1786 г. «потрудиться в собрании охотников» подписаться «по приложенным объявлениям на газеты и книги» [163] . В архиве поэта сохранились два реестра книг (296 названий), посланных Новиковым в Тамбов [164] . Среди них были не только новиковские издания («Живописец», «Экономический магазин» и др.), но и книги, полученные им в обмен из других типографий, в частности, несколько комплектов журнала Г. Л. Брайко и Я. Б. Княжнина «Санктпетербургский вестник» (1778–1781), на страницах которого впервые выступил со своими стихами молодой Державин.

Сотни людей во всех концах России, независимо друг от друга, работали на новиковскую компанию. Из года в год не мелели потоки книг, сходивших с ее печатных станков и почтовых переводов, нередко на весьма значительные суммы, вырученные от их продажи. Книги обращались в деньги, а те, в свою очередь, в новые книги, и, казалось, ничто не может разладить этот искусный механизм, запущенный в ход умелой рукой Новикова. И все-таки нашлась сила, которая сумела методично и неотвратимо уничтожить его просветительные предприятия. Этой силой было русское самодержавие.

Екатерина II никогда не питала симпатий к масонам. Их ритуалы и обряды представлялись императрице смешными и нелепыми, а сами вольные каменщики — кучкой «недалеких и фанатичных ханжей» и хитрых авантюристов, стремящихся поживиться за счет легковерных. Первое из антимасонских сочинений русской императрицы так и называлось — «Тайна противо-нелепого общества, открытая не причастным оному» (1780). Шоры филистерского «здравого смысла» мешали ей увидеть за внешней масонской символикой серьезную систему философских и этических взглядов.

Сближение Новикова (мастера Коловиона, как называли его в масонском кругу) с вольными каменщиками насторожило императрицу. Что ищет ее старый недруг, велеречивый и опасный, в обществе московских толстосумов? «Взглянув на дело поближе, — писала она своему ученому корреспонденту И. Г. Циммерману 1 июля 1787 г., — нельзя не признать, что эти химеры [т. е. масонские ложи] суть измышление нескольких людей, которые придумали их, чтобы придать себе вес, так как иначе они были бы вовсе лишены значения» [165] .

Забыв о печальном конце «Всякой всячины», Екатерина II попыталась сразиться с Новиковым в открытом литературном бою. Одна за другой на подмостках русских театров были разыграны ее комедии «Обманщик» (1785), «Обольщенный» (1786), «Шаман сибирский» (1786) и «Расстроенная семья» (1788). Зрители смеялись над злоключениями простаков, обманутых и обобранных коварными шарлатанами, однако это не мешало им покупать нбвиковские издания, а «несчастным жертвам» мастера Коловиона по-прежнему щедро финансировать его просветительные и филантропические предприятия.

Антимасонские настроения императрицы усиленно подогревали многочисленные враги и завистники Новикова. Первыми против русского просветителя выступили иезуиты. Черный орден, пригретый Екатериной II и ее сановниками, наводнил в конце XVIII в. всю Россию своими шпионами и соглядатаями. Угрозами и лестью, подкупами и шантажом они получили возможность через влиятельных покровителей активно влиять на русские государственные дела. Поэтому можно представить себе, каким ударом была для иезуитов публикация статьи о тайной истории их ордена. Использовав все свои связи, иезуиты добились конфискации номеров новиковского журнала «Прибавления к Московским ведомостям» (1784, №№ 69–71), в которых она была напечатана. Несколько дней полиция обеих русских столиц изымала у подписчиков «Прибавлений» листки с «ругательной историей». Думается, что на этом инциденте «военные действия» между иезуитами и масонами не прекратились.

Зависть к успехам Новикова лишила покоя и сна куратора Московского университета И. И. Мелиссино. Ущемленное самолюбие этого вельможи, привыкшего считать себя неограниченным властителем местного Парнаса, побуждало его отдавать все силы интригам против масонов. В борьбе с Новиковым Мелиссино нашел верного союзника в лице другого интригана и честолюбца-протоиерея кремлевского Архангельского собора П. А. Алексеева. Не было, кажется, такого преступления, в котором не обвинили бы вольных каменщиков их враги. Трудно сейчас оценить моральный ущерб, нанесенный Новикову в результате происков Мелиссино и Алексеева. И все-таки для полного разгрома новиковских просветительных предприятий требовалось более серьезное оружие, чем сплетни и клевета. Таким оружием должна была стать, по их замыслу, православная церковь и ее высший орган — Святейший Синод.

Первые конфликты Новикова с Синодом возникли после появления в свете екатерининского указа о вольных типографиях. Восприняв этот указ, подобно большинству его современников, как закон о свободе печати, арендатор Университетской типографии предельно упростил процедуру цензурования своих изданий [166] . В новых постановлениях правительства ничего не говорилось о цензурных функциях Синода, однако большинство благонамеренных авторов и переводчиков книг, «до святости касающихся», по-прежнему посылали их туда для «апробации» и одобрения. Рассмотрение рукописей в Синоде, как правило, растягивалось на месяцы, а у московского издателя не было ни времени, ни желания так долго ждать благословления святых отцов. Поэтому Новиков, не нарушая закон, с чистой совестью игнорировал эту цензурную инстанцию.

В отличие от важных столичных чиновников московские цензоры были куда более расторопными и покладистыми. Те из них, кто служил при Университете (профессора А. А. Барсов и X. А. Чеботарев и архимандрит П. Пономарев), находились в определенной зависимости от Новикова, выплачивавшего им «пансионы», т. е. жалование. Не слишком много хлопот доставляла издателю полицейская цензура. Трудно было винить в отсутствии бдительности московского обер-полицмейстера Б. П. Островского, если его петербургский коллега Рылеев, не задумываясь, подписал к печати яркое антикрепостническое произведение — «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева. Не искушенному в книжной премудрости служаке пришлось иметь дело с заумными мистическими сочинениями. Мало того, что рукописи просматривал некомпетентный человек, он выполнял свои цензорские обязанности в спешке, небрежно. «Новиков, — рассказывал один из его сотрудников, — отсылал меня к московскому обер-полицмейстеру И. И. Лопухину (преемнику Островского — И. М.), который, среди суда и расправы, прочитывал при Мне (?!) мою тетрадь и разрешал печатанием» [167] .